Орловы. На службе Отечеству - Сергей Герасимович Митин

Но другие дети принца Антона Ульриха и Анны Леопольдовны заточены на Русском Севере, в Холмогорах, и сплавить их за границу, в Данию, удастся ещё только в 1780-м. И при этом количество посягающих на престол продолжает расти!

Несмотря на свободные нравы двора (и на личный опыт), Екатерина II, скорее всего, не верит, что незнакомка – дочь Елизаветы и Разумовского. Однако вокруг «дочери» могут сплестись (и уже плетутся!) европейские интриги. Приключения «княжны» начались с махинаций финансовых – прикрываясь ею, аферисты разных национальностей старались поправить своё положение. Так почему бы не продать статус «русской наследницы» тем, кто наверняка не пожалеет денег, чтобы добиться своих политических целей? Те, кто этими целями ослепляется, с удовольствием поверят в любую версию. Ведь и ближайшим соратникам Пугачёва, как вы помните, не было нужды в том, есть ли у него «царские знаки» на теле и подлинно ли он – уцелевший император.

Трансформации тут простые. От «де Волдомир» до «княжны Владимирской» – даже не шаг, а полшага. Ещё шажок – до наследницы престола. Первым на это повёлся князь Михаил Огинский, литовский великий гетман, примкнувший к Барской конфедерации в 1771 году и потерпевший поражение от русских войск под Столовичами в сентябре того же года. Правда, князь, чьи владения в Речи Посполитой конфискованы после восстания, скорее уж рассчитывает получить от «княжны» материальную помощь из средств, которые якобы она должна была получить у своего персидского дяди.

Зато другие польские шляхтичи подхватывают слух о русской наследнице по другим мотивам. Им, обиженным на очередной раздел их родины с участием Российской империи, нужны не персидские деньги (в которых они, видимо, сомневаются), а восстановление независимой Польши. Князь Радзивилл ей писал: «Сударыня, я рассматриваю предприятие, задуманное вашим высочеством, как некое чудо, дарованное самим Провидением, которое, желая уберечь нашу многострадальную отчизну от гибели, посылает ей столь великую героиню».

Поляки, впрочем, очаровывались недолго. «Принцесса» прислала Огинскому для передачи в Версаль мемориал о политическом положении в Польше, но документ «оказался бесполезным с точки зрения настоящих дел».

Французы, немцы, англичане были не более доверчивы, тем не менее Европа о неожиданно объявившейся наследнице престола знала и судачила.

Ещё один призрак властителя! Могут найтись желающие протолкнуть «принцессу Владимирскую» во власть. В конце концов, реальные, природные права на трон не так уж и существенны: допустим, собственные права Екатерины тоже были сомнительны. А к существованию таинственных наследников, пусть и самозваных, общество весьма терпимо. То есть, от де Волдомир исходит явственная угроза.

Неожиданная соперница войдёт в русскую историю под именем «княжны Таракановой», которым наречёт её французский дипломат Жан Анри Кастера в своей книге «Жизнь Екатерины II, императрицы российской», написанной уже после смерти императрицы. Возможно, он отталкивался от одного из слухов, связывавших де Волдомир с родственниками Алексея Разумовского, тайного супруга Елизаветы Петровны: родная сестра «отца» княжны была замужем за полковником Драганом. Дескать, дочь Петра Великого плод тайного брака отдала на воспитание в семью полковника (подобное бывало, в том числе и с Екатериной II). Допустим, созвучия между Драгановым и Таракановым для иностранного уха есть. Но француза, всего скорее, увлекла фонетика древнего русского города Тмутаракань – откуда бы иначе придумалась столь странная для высокородной особы фамилия? Сама «принцесса», впрочем, ни Драгановой, ни Таракановой себя не называла. И вообще в России ей было поначалу одно прозвание – «самозванка».

Тем более что она ещё и убеждает европейцев, будто Крестьянскую войну, разгоревшуюся в России, ведёт её «старший брат Пётр III» – в том числе и ради права «сестры» на престол. Для Екатерины такой аргумент – стопроцентное доказательство самозванчества: уж по поводу «живого Петра» у неё точно нет никаких сомнений. А вот завещание Елизаветы, якобы имеющееся на руках у «сестры Пугачёва», как раз более чем сомнительно.

Этот документ потом найдут в бумагах «княжны Таракановой»: «… дочь моя наследует мне и управляет Россией так же самодержавно, как и я управляла. Ей наследуют дети её, если же она умрёт бездетною – потомки Петра, герцога Голштинского (т. е. императора Петра III. – Авт.). Завещаю, чтобы русская нация исполнила сию нашу последнюю волю, и чтобы все, в случае надобности, поддерживали и защищали Елизавету, мою единственную дочь и единственную наследницу Российской империи. Благословляю дочь мою Елизавету во имя Отца и Сына и Святого духа».

Угрозу очередной смуты, какой бы нелепой ни казалась причина слухов, следует истребить в корне. Неплохо бы и разобраться, откуда самозванка взялась, кто и зачем её поддерживает. К счастью, у императрицы есть «свой человек в Европе» – такой, которому можно доверять больше, нежели самому преданному дипломату. В Пизе пребывает Алексей Орлов-Чесменский.

Он, собственно, и сообщил императрице, что получил от «принцессы Владимирской» «манифестик» – воззвание к русским морякам, а также письмо о том, что её поддерживают турецкий султан и европейские государи, а если и Орлов примет её сторону – будет ему «опора, защита» и вечная признательность.

Такой же «манифестик» получил, между прочим, и Никита Панин. Он назвал свою корреспондентку «побродяжкой» и письмо проигнорировал. Орлов же поступил иначе. У него был свой резон. Нельзя исключать, что резон был тот же самый, который заставил самозванку обратиться именно к нему. Вполне возможно, что и в Европе – благодаря неустанному шпионажу дипломатов – уже знали, что Орловы оказались в сложном положении. Пока Григорий отсутствовал в столице, занимаясь в Фокшанах переговорами с Блистательной Портой, императрица после 12 лет близости с ним нашла другого фаворита. К тому же переговоры с турками Григорию славы не принесли.

Век XVIII. Август 1772 года. Фокшаны. Григорий Орлов покидает Фокшанский конгресс

Давно ли Екатерина отзывалась о нём так: «Это удивительный человек; природа была к нему необыкновенно щедра относительно наружности, ума, сердца, души. Во всем этом у него нет ничего приобретённого, все природное и, что очень важно, всё хорошо…» Но в Фокшанах Григорию Григорьевичу не хватило дипломатического такта: не сдержался, столкнувшись с неуступчивостью противной стороны, дискуссии бросил и отъехал в Россию, после чего турки прервали переговорный процесс. Панин писал российскому посланнику в Константинополе Обрескову обидные, но справедливые слова: «Новозародившееся бешенство и колобродство первого товарища вашего испортили всё дело». А ведь и императрица, и русская армия ждали от Орлова мирного соглашения с турками.

Справедливости ради придётся напомнить, что провал переговоров на Фокшанском конгрессе июля – августа 1772 года трудно поставить прямо в вину лично Григорию Григорьевичу. Задача достичь на этом мирном конгрессе всех целей, которые Россия ставила перед собой в войне с Турцией; независимость крымских татар