Орловы. На службе Отечеству - Сергей Герасимович Митин

от Порты, полная свобода плавания на Черном море и в проливах для русских судов – дело вообще было нелёгкое. Да тут ещё Пруссия и Австрия, на поддержку которых Екатерина II надеялась, стали действовать против её интересов. Ещё совсем недавно три державы в полном согласии между собою делили (и разделили) Польшу. Но теперь пруссаки и австрийцы всеми силами старались притормозить Россию, боясь её усиления на континенте.

Австрийский посланник вообще подстрекал турок к продолжению войны. Тем же занималась во время мирного конгресса и Франция, обещавшая Порте даже снарядить свою военную эскадру в помощь разгромленному турецкому флоту. Приободрённые такой поддержкой, турки, что называется, упёрлись. Видя, что дело идёт к прекращению любых переговоров по инициативе турок, Орлов и уехал: не привыкший проигрывать и не умеющий хитрить да блефовать, он не выдержал. Всё-таки международная дипломатия была ремеслом, которому он не обучался и в котором не практиковался.

Так что не столь уж велика была его вина в случившемся. Между прочим, спустя всего месяц сами турки попросят о продолжении мирного конгресса, теперь он соберётся в Бухаресте, и отправит туда Екатерина уже Алексея Михайловича Обрескова, но и тот, человек куда более опытный, успеха не добьётся. Требования России пусть не в полном объёме, но будут удовлетворены только спустя два года, при заключении Кючук-Кайнарджийского мира, – когда турки поймут, что в реальности не могут рассчитывать на помощь даже своих французских «друзей». Известный русский историк Сергей Михайлович Соловьев, безоговорочно оправдывая Григория Орлова, через 100 лет после описываемых событий пишет: «Разумеется, только страшная вражда к Орлову заставила Панина обвинять последнего в разрыве Фокшанского конгресса, и было слишком наивно думать, что, переставивши порядок статей, можно было достигнуть успеха в переговорах… Лучшим оправданием Орлову служил неуспех и Бухарестского конгресса, где вел переговоры один Обрезков, и непрочность Кучук-Кайнарджийского мира – все благодаря статье о независимости татар, которую в Константинополе никак не могли переварить».

Тем не менее отставка Григория Орлова после неуспеха в Фокшанах уж точно выглядела неминуемой – и не только из сердечных друзей императрицы.

Похоже, звезда Орловых закатывалась. С точки зрения «княжны Таракановой» (а скорее – тех, кто за нею стоял) обиженный Алексей Григорьевич мог бы и примкнуть к новой смуте, в которой у него был шанс не потерять, а приобрести.

Надо заметить, что это даст русскому литератору XIX столетия М. Н. Лонгинову возможность подозревать Орлова в том, что тот вёл двойную игру: колебался – не взять ли сторону «побродяжки», повторив опыт 1762 года.

Однако имеющиеся документы эту версию не подтверждают. Затеяв измену, стоило ли Орлову посвящать императрицу во все подробности завязывающихся взаимоотношений с «Таракановой»?

В сентябре 1774-го, получив от «побродяжки» эпистолу, он извещает Екатерину о своих намерениях:

«Желательно, всемилостивейшая государыня, чтоб искоренён был Пугачёв, а лучше бы того, если бы пойман был живой, чтоб изыскать чрез него сущую правду. Я всё ещё в подозрении, не замешались ли тут Французы, о чём я в бытность мою докладывал, а теперь меня ещё более подтверждает полученное мною письмо от неизвестного лица. Есть ли этакая, или нет, я не знаю, а буде есть и хочет не принадлежащаго себе, то б я навязал камень ей на шею да в воду (…) От меня же послан нарочно верный офицер, и ему приказано с оною женщиной переговорить, и буде найдёт что-нибудь сомнительное, в таком случае обещал бы на словах мою услугу, а из-за того звал бы для точного переговора сюда, в Ливорно. И моё мнение, буде найдётся такая сумасшедшая, тогда заманя её на корабли, отослать прямо в Кронштадт, и на оное буду ожидать повеления: каким образом повелите мне в оном случае поступить, то всё наиусерднейше исполнять буду».

«Поймать всклепавшую на себя имя во что бы то ни стало», – распоряжается Екатерина. Она даже разрешает: если местные власти откажутся выдать «тварь» – «бомб несколько в город метать можно».

Глава XIX. В которой Алексей Орлов сначала пленяет по-мужски, а потом и берёт в плен претендентку на престол

«Верный офицер», о котором докладывает императрице Орлов, – это граф Иван Васильевич Войнович, серб на русской службе, сын дипломата, кавалер Георгиевского креста за участие в Чесменском сражении (кстати, представитель рода, который в XX веке даст русской литературе писателя Владимира Войновича). На том же самом фрегате «Св. Николай», на котором воевал в Чесменской бухте, сербский граф отправляется в Парос, где находится «де Волдомир». Видимо, выбор не случаен: Иван Васильевич – не просто товарищ по оружию, в 1769 году он уже участвовал в успешной поимке одного самозванца – Стефана Малого, представлявшегося в Черногории «императором Петром III».

Войнович свою миссию выполнил и сообщил Орлову, что увидел в Паросе всего лишь даму, имеющую «заносчивый характер и вздорный нрав» – самозванку, на его взгляд, связанную даже не с французами, а с турками. Ни одна из версий её происхождения и «чудесного спасения» Войновича не убедила. И он предупредил: она будет рассказывать, как безымянный священник спрятал девочку в «Казачьей Донской столице»; как Екатерина пыталась её здесь отравить; как она спасалась в Персии, где шах дал ей блестящее образование, наняв учителей из Европы, и как она ездила в Россию, побывала в Петербурге в гостях у влиятельных друзей отца, то есть Разумовского; как жила потом в Лондоне, в Париже, в Германии и Италии – ничему не верь, кроме разве что последней географии.

В дело теперь вступает генерал-адъютант эскадры Орлова – Иван Христинек. Ему поручено уговорить «побродяжку» на переезд в Пизу. «А от меня нарочный того же дня послан в Рим штата моего генерал-адъютант Иван Христенек, чтоб об ней в точности наведаться и стараться познакомиться с нею при том, чтоб он обещал, что она во всем может на меня положиться, и буде уговорить, чтобы привёз её ко мне с собою», – пишет Алексей Григорьевич Екатерине Алексеевне в январе 1775-го.

Христинек уговорил. «И что впредь будет происходить, о том не упущу доносить вашему императорскому величеству и все силы употреблю, чтоб оную достать, а по последней мере сведому быть о её пребывании. Я ж, повергая себя к освященным вашим стопам, пребуду навсегда вашего императорскаго величества всеподданейший раб, граф Алексей Орлов» (Из того же январского письма).

Переезд «княжны» со всей её свитой оплачивает Орлов. Он же снимает в феврале для «Таракановой» дворец в Пизе. И вскоре является туда сам – в парадном мундире, при орденах, как бы подчёркивая, что верит в её высокий