Орловы. На службе Отечеству - Сергей Герасимович Митин

Григорьевич попал в опалу. Это не опала, а отставка вполне почётная, как и у Григория Григорьевича. Можем даже предполагать, что вызвана она была не секретной «спецоперацией», не совсем ловко исполненной, а общим положением дел при дворе.

Попав «в случай», в большую силу вошёл Григорий Потёмкин – новый сердечный друг Екатерины. Тот самый молодой вахмистр, что участвовал в перевороте 1762 года и был от Преображенского полка представлен к производству в корнеты, но Екатерина собственноручно новое звание повысила, начертав: «быть подпоручиком», да ещё и наградила четырьмястами крепостными душами. Тот самый Потёмкин, которого Рюльер упомянул в числе ропшинских убийц (при этом переврав возраст подпоручика – ему было тогда отнюдь не 17 лет, а уже 23 года). Сын распорядительной и властной майорской вдовы, по чьим требованиям «и одевались, и сватались, и пиры снаряжали» в соседних домах, при всех талантах (успехи были отмечены золотой медалью!) исключённый из Московского университета «за нехождение в классы» – Потёмкин, которого Екатерина славила за умение «дрессировать людей», начал, кажется, с нежной, исподволь, дрессировки самой государыни, и соперники были ему ни к чему. Тем более такие, как Орловы, отличавшиеся предельной решимостью и верой в чисто физические методы воздействия. «Память, желудок и сладострастие его всё поглощали (…) Поглощал и ананасы, и репу, и огурцы», – напишет о Потёмкине через полвека предтеча славянофилов С. Н. Глинка и вспомнит своеобразную оду графа Ростопчина к Потёмкину: «Желудок его можно уподобить России, она (…) всё переварит». Вот Потёмкин и «переварил» прежнего многолетнего фаворита и всё, что с ним связано: схрумкал Орловых, как репу после ананаса.

Глава XX. В которой два Григория оспаривают право на «мыленку», и Орлов терпит поражение

Верить ли нам в то, что Екатерина охладела к Григорию Орлову из-за переговоров в Фокшанах?

Едва ли дело только в том, что Григорий оказался так себе дипломатом и не продемонстрировал надлежащей выдержки. В конце концов, он был там не единственным российским переговорщиком. К тому же некоторые специалисты по геополитическим вопросам XVIII столетия полагают, что шансов на успех в Фокшанах у русской делегации было немного. Поражения, полученные на театре военных действий от русского оружия, всё же не окончательно сломили волю Порты. Да и давно ли Екатерина восхищалась поведением и действиями Григория во время московской чумы, давно ли ему воздавались за это почести?

Похоже, гораздо больший вес имели обстоятельства личного свойства: несостоявшаяся «госпожа Орлова» стала тяготиться долгой связью с графом. Тем более что рядом появился другой Григорий: «Приехал некто богатырь», – напишет она в «Чистосердечной исповеди», начальным адресатом которой был Потёмкин. В такой ситуации, вполне естественно, всплывает в памяти всё худшее, приходят на ум все перенесённые обиды. Недавний «римлянин» в глазах Екатерины именно теперь становится всего лишь носителем, как мы уже цитировали, «бурлацкой натуры» – «в любви он неразборчив». В той же «Исповеди» она пишет: «Сей бы век остался, есть ли б сам не скучал. Я же узнала [об измене] в самый день его отъезда на конгресс из Села Царского [в Фокшаны] и просто сделала заключение, что, о том узнав, уже доверки иметь не могу…»

Не факт, что она не знала о предыдущих изменах Григория Орлова – весь «свет» знал, что он «вольно ведёт себя» не только по отношению к ней, как было замечено на борту галеры «Тверь». Но теперь ему ничто не прощается. Тем более что Екатерине есть чем ответить на измену: в её жизни появляется ненадолго временный фаворит – Александр Васильчиков. Всё началось с того, что оный корнет, неся службу в Царском Селе, был награждён золотой табакеркой «за исправное содержание караулов». При дворе даже не сразу сообразили, что это может значить…

Осенью 1772 года Григорий Григорьевич уволен на год за границу для поправления здоровья с сохранением жалованья. Тогда же ему дозволяется принять от римского императора титул светлейшего князя Священной Римской империи. Но это, похоже, прощальные подарки. Потому что весной следующего года Екатерина говорит французскому посланнику Дюрану: я терпела одиннадцать лет, я хочу наконец жить так, как мне заблагорассудится, и совершенно независимо; что касается князя, он может делать всё, что ему вздумается: он волен путешествовать или оставаться в России, пить, охотиться, он может занять свои прежние должности и заведовать вновь делами…

«Независимо» – не в этом ли слове главный ключ к ситуации, более важный, чем неразборчивость в калмычках и финляндках? Императрица не может не помнить, кто возвёл её на трон. Помнят об этом и другие, но, в отличие от них, она ещё и не имеет права не быть за это благодарной. А это чувство – тем более, затянувшееся на долгие годы – бывает тягостным. Надо же постоянно примеряться к партнёру, обращаться с ним бережно, как с вазой тонкого стекла, избегать неосторожного слова или жеста.

Тем более что не всё ей удалось из того, что мечталось. В начале возвышения Григория Орлова Екатерина верила, что сама воспитает и обучит его – ведь над самою собой она проделала огромную работу! Но этот «алмаз неогранённый» оказался крайне неподатлив к огранке. То ли дело Васильчиков, как ей кажется: он на целых семнадцать лет моложе Екатерины и должен быть более податлив воспитанию и обучению. Он помещён в те же дворцовые покои, которые занимал Орлов, но с учётом характера Григория, чья отлучка может внезапно прерваться, к дверям молодого фаворита приходится выставлять караул, который должен охранять покой теперь уже самого устроителя караулов.

«В его наружности не было ничего особенного, да и сам он никогда не старался выдвинуться и в обществе очень мало известен», – докладывал о Васильчикове своему государю прусский чрезвычайный посланник и полномочный министр в России граф Виктор Фридрих Сольмс-Зонненвальдский. Возможно, и Екатерина отдавала себе отчёт в том, что есть попавший «в случай» конногвардейский корнет, пожалованный в камер-юнкеры. В той же «Чистосердечной исповеди» она пишет по поводу своего внимания к Васильчикову, что ей пришлось исключительно «из дешперации (отчаяния) выбор [сделать] кое-какой». Хотя не будем забывать, что писалась «Исповедь» специально для Потёмкина, а значит, автор могла и слукавить из деликатности. И всё же в людях Екатерина разбиралась, в этом ей не откажешь. «Кое-какой» – то есть, какой уж достался «на безрыбьи». Видимо, поначалу ей кажется, что расстаться с Орловым будет тоже так же просто, как просто было сойтись. Но – тоже не получается.

Григорий возвращается в Россию, и «Её Императорское Величество к удовольствию своему видя, что генерал-фельдцейхмейстера графа Орлова состояние здоровья поправилось, и