Орловы. На службе Отечеству - Сергей Герасимович Митин

общества», непритворно страдал, то Алексей быстро находит себе дело по собственной душе. Никто не запретит ему заниматься, например, совершенствованием кулачных боёв, об увлечении которыми мы уже говорили. И усовершенствованием отечественного коневодства, в чём он добился замечательных успехов.

Здесь сказались особенности естественно-научных интересов «атамана». Если Григорий, как вы помните, увлечённо наблюдал за электрическими искрами и светом далёких звёзд, пытливость Алексея носила более прикладной характер. Например, он имел псовую охоту на волков и следил за родословной своих собак, пользовался собственной голубиной почтой, связывавшей его имения, держал канареек с особенным напевом и бойцовых петухов и гусей (последних назовут впоследствии орловскими), внедрял в своём хозяйстве улучшенное овцеводство…

Пехотинец Орлов тем не менее был, как мы помним по «каруселю», отличным наездником. И в лошадиных статях хорошо разбирался. Отсюда его интерес к тому, чтобы россияне не ждали, когда породистую верховую или рысистую лошадь привезут из-за границы, а могли приобрести её у себя на родине.

Он устраивает Хреновский конный завод в Воронежской губернии, чтобы на русской земле появились кони, не уступающие арабским скакунам, но при этом приспособленные к жизни в наших родных широтах.

Мало кто не слышал об орловской породе лошадей. Однако многие соотечественники искренне заблуждаются, думая, что имя породы происходит от города Орёл, что стоит на Оке. Но где город Орёл, а где – Воронеж… Нет, не ГОРОД Орёл дал своё имя коням, а «орёл Екатерины Великой», граф Алексей Григорьевич Орлов.

В «Похвальном слове графу Алексею Григорьевичу Орлову-Чесменскому по случаю столетнего юбилея со времени основания им пород рысистых и верховых лошадей», вошедшем в обширный том «Материалы для истории русского коннозаводства» (Москва, 1887 г.), объясняется суть новации. «Страстная привязанность Араба к своей лошади, который постоянным упражнением, поддерживаемым набегами и вообще хищническим образом его жизни, спасает от вырождения своего коня, укрепляя в нём силу и благородство пород. С другой стороны, мы знаем, что в северном климате та же лошадь, при обильном питании, разрастается до громадных размеров, и слонообразные английские суффолки являются антиподами лошадей южных стран». Орлов ставит задачу увеличить объём корпуса арабского коня, усилить его мускулатуру, укрепить ноги «бронёй наружных форм» – сделать всё, чтобы скакун мог противостоять суровым условиям северного климата. Но при этом – не превратить его в «слона». Поэтому для завода граф выбирает «питательные, но отнюдь не сырые ковыльные залежи умеренного климата средней России» по реке Битюг.

Конец XVIII века. Алексей Орлов и его рысаки

Наверняка, слово «битюг» знакомо и тем, кто никогда не был на воронежских землях: теперь так называют любых мощных лошадей, тогда как во времена А. Г. Орлова битюги являлись представителями конкретной породы крестьянских лошадей, которых выращивали именно здесь со времён Петра Великого. Конь-битюг был чисто рабочей лошадью – для пахоты и перевозки тяжестей. Потом эту породу, ныне исчезнувшую, будут совершенствовать примесью кровей орловских рысаков. А пока наш герой занят именно выведением «своей» породы лошадей, «которой по изяществу и красоте форм и движения, а равно и по силе, нет подобной в мире». Сразу вспоминаются «Труды Вольного экономического общества к поощрению в России земледелия и домостроительства» и статья Григория Орлова о том, что конские заводы устраивать следует там, «…где большие реки есть, при которых обыкновенно бывают места высокия».

На берега реки Битюг, левого притока Дона, привозят 30 арабских жеребцов и 9 кобыл, которые стоили Алексею Григорьевичу огромных денег. Ещё 38 жеребцов и 53 кобылы закуплены в Англии, среди них – потомки знаменитых скакунов, выигрывавших Дерби. Правда, часть «генетического материала» ему подарена, но он гордо отдарился – русскими соболями.

Главная «жемчужина» завода – белый арабский жеребец Сметанка. Он и станет фундаментом новой породы. В том же «Похвальном слове» мы находим описание селекционной технологии на Хреновском заводе. «[граф Орлов] раздвинул сперва костяк Сметанки широким строением костей сухой датской матки, подняв рост его при произведении Полкана I, от которого и заимствовал крутое нарядное движение рысью славившихся тогда фрисландских рысаков (Фрисландия – провинция на севере Нидерландов. – Авт.) … Достигнув этого результата, граф начал снова облагораживать, округлять, подсушивать формы Барса подлитием крови английской и арабской (…), так что созданные им рысаки стали походить на изящного арабского коня». Получился вроде бы и «араб», но крупнее и мощнее.

Вопреки написанному, мы понимаем, что лично Орлов не вёл и не мог вести всю эту селекционную работу. В конце концов, на берегах Битюга он бывал наездами. Владельцу завода помогали англичане Смит и Бангс, немецкие берейторы Шрёдер, Шульц и Кин и выросшие под их руководством русские специалисты – Кунаков, Зобов, Копьев, Адамов… Однако нельзя считать, будто слава досталась графу не по заслугам. Занимался он местными делами с упорством и воодушевлением, мало согласовывавшимися с жалобами на «несостояние» в связи с утерей здоровья. Например, еженедельно с Хреновского завода ему в Москву отправляли рукописные тетради учеников Школы дворовых мальчиков, он их записи разбирал, оценивал и отсылал обратно в село награды самым прилежным ученикам. Экзаменовал он и хреновских рысаков: неподалёку от его московского дома был оборудован ипподром с дорожками в 200 саженей, здесь запрягали в дрожки или санки его любимцев – Любезного, Катка, Барса. А то испытывали коней на выносливость на дистанции в целых 18 вёрст… Даже если бы Алехан не сделал в своей жизни ничего другого, вкладом в отечественное коневодство он уже заслужил бы памятник.

Однако прошлое не отпускает графа. Или, правильнее сказать, его не отпускают слишком далеко от себя те, кто помнит и ценит его прошлое. Снова обостряются российско-турецкие отношения, начинается новая война, надо опять направлять флот в Архипелаг. Потёмкин рекомендовал в командующие экспедиции адмирала Грейга, Екатерина ответила: «Я его помню, но не громче ли имя Алексея Григорьевича Орлова-Чесменского?» К обладателю кейзер-флага отправляют курьера. Алехан приезжает в Петербург – но оказывается, лишь для того, чтобы снова совершить попытку поколебать авторитет нового фаворита в глазах Екатерины. Командовать флотом он отказывается. Ну и Екатерина в свою очередь отказывается «от всяких объяснений, почитая за ненужное толковать о том с неслужилыми людьми» (из её письма Потёмкину). Наконец, Орлов попросил паспорт – «ехать за границу к водам, но, не взяв оный, уехал в Москву». Это наблюдение Екатерины II позволяет и нам поделиться своими наблюдениями.

Проситься на очередное излечение, а вместо этого укатить в Первопрестольную – это очень важный знак. Впечатление такое, что у Орлова есть несколько разных причин не возобновлять блестящую государственную карьеру, как понимают её другие. Причины разные, но