Орловы. На службе Отечеству - Сергей Герасимович Митин

Существует масштабное (18,5 метра длиной!) изображение траурной процессии, сделанное, скорее всего, итальянским художником. Конечно, это не репортаж с места события, но обстоятельства должны были быть переданы близко к истинным. Если верить картине, знаки власти и ордена Петра III несли пешие люди не в мундирах, а в длинных чёрных плащах и траурных же широкополых шляпах. Тогда, думается, и «форма одежды», больше подобающая гробовщику, и вынужденное передвижение пешком рядом с офицерами, едущими верхом, воспринималось Орловым как дополнительное унижение.

Для него это была мука не только душевная, но и чисто физическая тоже. Он был обречён проделать пеший путь от Александро-Невской лавры до Зимнего дворца, а это – можете проверить по карте – почти пять километров. Между тем Орлов уже страдал ногами.

В одном из писем он так скажет о себе: «Рад бы я был, если б и злодеи мои (…) видели мою внутренную. А што до наружности принадлежит, я б середь площади и в фонаре мог жить, не имев зазрения и стыда в моем обращении». Скажет одновременно и искренне, и явно рисуясь. «Середь площади в фонаре» – совсем не вяжется с уже показанном нами образом жизни блистательного московского барина.

Однако не за богатство как таковое возлюбило Орлова население Первопрестольной – а за то, как он умел с этим богатством обращаться, норовя одних прямо облагодетельствовать, втянуть в орбиту своей шикарной жизни, других хотя бы порадовать ярким зрелищем широкой, удальской жизни.

Как тут не процитировать «Записки охотника» И. С. Тургенева, в которых можно найти рассказ о любимце Москвы. Правда, это не сам классик говорит, а один из его персонажей, однодворец Овсяников, который как раз был в числе очевидцев этой орловской широты. Цитата окажется обширной: «Вот был вельможа! Такой осанки, такого привета милостивого вообразить невозможно и рассказать нельзя. Рост один чего стоил, сила, взгляд! Пока не знаешь его, не войдёшь к нему – боишься точно, робеешь; а войдёшь – словно солнышко тебя пригреет, и весь повеселеешь. Каждого человека до своей особы допускал и до всего охотник был. На бегу сам правил и со всяким гонялся; и никогда не обгонит сразу, не обидит, не оборвёт, а разве под самый конец переедет; и такой ласковый – противника утешит, коня его похвалит… Убогие, нищие сотнями на его хлебе живали… и сколько денег он передавал! А рассердится – словно гром прогремит. Страху много, а плакаться не на что: смотришь – уж и улыбается. Пир задаст – Москву споит (…). Бороться тоже любил; силачей к нему из Тулы возили, из Харькова, из Тамбова, отовсюду. Кого поборет – наградит; а коли кто его поборет – задарит вовсе и в губы поцелует…»

Если рассказчик и идеализирует графа, всё же между строками этих воспоминаний можно вычитать, какое значение имел орловский «шик» для современников. Они могли не знать, сколь жаден был прежде «атаман Алехан» до земель, но вид вельможи и заслуженного воина, не погрязшего в скопидомстве, играл, как нам кажется, даже роль «государственной пропаганды». Щедрость человека, близкого к трону (пусть и в прошлом), его внешний демократизм служили некоторым утешением «низам», заставляли их не слишком задумываться о сословном и имущественном расслоении общества. Для грани XVIII и XIX веков это значило не так уж и мало. Отсюда и восторги что начинающего писателя Жихарева, что однодворца Овсяникова, который на замечание тургеневского рассказчика – «Ведь вот Алексей Григорьевич не обижал же никого» – делает вывод, актуальный на все времена: «Да оно всегда так бывает: кто сам мелко плавает, тот и задирает». Алексей Григорьевич, действительно, всю свою жизнь «мелко не плавал».

А вот «северный Гамлет», при всей его высокородности, в сыновьем отмщении бывал даже мелок. Фёдору Орлову мстил тем, что велел снести колонну, в его честь возведённую. Алексею – вот так. Что-нибудь похуже, пожалуй, придумал бы и для Григория – несмотря на то, что именно тот на венчании Павла с принцессой Августой-Вильгельминой-Луизой (Натальей Алексеевной в православии) держал венец над головою будущего императора. Придумал бы непременно, да вот Григория уже 13 лет как не стало. Разве что по приезде в Петербург бывшего фаворита Екатерины, которого она сделала польским королём, Павел поселил Понятовского не где-нибудь, а в Мраморном дворце, строившемся императрицей для Григория Орлова и первоначально подаренном именно ему. Если до самого покойного князя Григория уже не дотянешься – поглумиться хотя бы над памятью его…

Ночная лесть в присутствии адъютанта не помогла: Павел Петрович, которому уже успели показать записку, посланную Алексеем из Ропши, расправлялся с теми, кого считал убийцами своего отца. Расправлялся, не проливая ответно крови, но терзая души.

Стоит ли после этого удивляться сказанному Орловым графине Загряжской: отчего «такого урода», как Павел I, терпят и почему бы вдруг его нельзя взять, да и задушить?

Потрясённый, Орлов рвётся прочь из столицы. Но в московский дом ему нельзя: в столице предстоит церемония коронации Павла. Граф добровольно отправляется в изгнание за границу. Отправляется, чувствуя себя скверно физически, но в пути, уже в польских землях, понемногу отходит. Пишет, что дочь Анна его «повыкинула, выкрежила» (разве что морально? Нинушке вообще-то нет ещё и двенадцати лет) и что с ногами у него получше, можно без отдыха пройти пятьсот шагов, но «серце расчувствовалось обо всех обстоятельствах» и «шум в голове».

В чужих землях ему хватает почёта, которым Россия традиционно обделяет своих лучших сыновей, а всё же он тоскует по Родине. Узнав о смерти Суворова, который успел за короткое время и генералиссимусом сделаться, и опалу пережить, Орлов боится тоже умереть – умереть на чужбине. «…Корову, буде всё молоко выдоили и больше уже не чают получить, таковую на бойню отсылают», – пишет он в частном письме. Пишет вроде бы всего лишь о своём старом, обесценившемся портрете ещё «дочесменских» времён – но, кажется, имеет в виду не только его.

К счастью, он доживёт до возвращения. Приедет в Россию в 1801 году: после того, как в Петербурге случится «немая, всеобщая радость, освещаемая ярким весенним солнцем» (цитируем «Записки» Ф. Вигеля, члена Арзамасского кружка) по поводу того, что с Павлом I тоже стрясётся, как и с его матушкой, «апоплексический удар» – только золотою табакеркой (по другой версии – пистолетной рукоятью, но в висок же). Так что умирать Орлов будет уже при шестом (!) на его веку императоре. Ведь родился он при малолетнем Иоанне Антоновиче и его родителях, служил Отечеству при Елизавете Петровне и Петре III, прославился и ушёл в отставку при Екатерине Великой, пережил унижение