Орловы. На службе Отечеству - Сергей Герасимович Митин

их современном виде никто не проводил, учитывались только мужские души, а общее количество подданных даже не высчитывалось, а устанавливалось автоматическим удвоением числа этих душ, количество которых было известно: 18,7 миллиона. Чем меньше населения, тем, естественно, тоньше слой «элиты». Дворян с офицерским чином (то есть служилых), чиновников от VIII класса петровской «Табели о рангах» и выше, с прибавкой верхнего слоя духовенства и неслужилых, но зажиточных помещиков набиралось 200 тысяч. Нетрудно представить, как немного было среди них «политической элиты» – тех, кто реально входил в правящий класс, принимал важные решения в какой-либо сфере жизни государства. Поэтому в биографических справочниках о деятелях того времени мы так часто встречаем одинаковые фамилии. Это близкие родственники – или прямо родные братья.

Другое дело, что и братья могут быть мало схожи между собой – начиная от внешности и кончая нравом и деяниями. Характерен пример братьев Паниных. Оба играли видную роль при Екатерине II. Но один (тот, что воспитатель цесаревича Павла) был округлый фигурой, мягкий, обходительный, вкрадчивый интриган, другой (участник подавления Пугачёвщины) – рослый, сухопарый человек в военном мундире, прямолинейный правдоруб.

Вот и Орловы не все были похожи, как похожи капли росы. Не во внешней одинаковости состояла сила рода. Фёдор Григорьевич, уходя из жизни в 1796 году, своих детей напутствовал: «Живите дружно, как дружно жили мы с братьями, тогда и сам Потёмкин нас не сломил». Разные, очень разные – но сплочённые. Это свойство и позволяло их союзу противостоять любым перипетиям судьбы.

Вы уже увидели, чем отличался Иван от Григория и Алексея. Точно так же не был похож на них и Фёдора самый младший Орлов – Владимир. Ему больше передалось от Ивана, нежели от остальных братьев. Портретировали братьев Орловых часто – почти как в будущем люди будут фотографироваться на память (не говоря уж о нашем времени селфи-фото). Портретировали часто – благо, заказчики были денежные. Конечно, к парадным портретам трудно применить знания физиогномики: живописцы откровенно льстили клиентам (например, Алексея Орлова всегда изображали так, чтобы шрам не бросался в глаза). Тем не менее сразу заметна разница между изображёнными. Лица Григория, Алексея, да и Фёдора пышут, прежде всего, недюжинным здоровьем, глаза блестят в предвкушении новых приключений, а также заметно, что сами натурщики явно чувствуют себя писаными красавцами. Иное дело – Иван и Владимир. От их портретов, менее многочисленных, веет, главным образом, спокойствием. И скорее уверенностью в себе, чем самоуверенностью. Глядя и на портрет Владимира Григорьевича, написанный между 1770 и 1780 годами и хранящийся в Москве, в Государственном историческом музее, и на его же портрет начала XIX века в Сызранском краеведческом музее (авторы обоих полотен неизвестны), думаешь: перед тобой человек, честно служащий, но не считающий себя творцом судеб. То, что успех он готов добывать не лезвием собственного эспадрона (то есть колюще-режущей шпаги, офицерского оружия эпохи), ясно не только по гражданскому платью, в которое он одет.

Детство Владимир из-за слабого здоровья провёл не в кадетах Шляхетного корпуса, а в родовых имениях, на попечении Ивана Григорьевича. Любые впечатления детства, сам ритм жизни сильно аукаются для каждого из нас впоследствии. Хозяйственные таланты старшего брата, «старинушки», исподволь оказали влияние на некоторые стороны личности Владимира, как мы увидим.

Самый младший из Орловых, таким образом, получил хорошее домашнее образование, а вот от военной муштры был избавлен. Правда, как это водилось, пятнадцатилетним он был зачислен в полк. То есть примерно в том же возрасте, что и старшие его братья. Ничего удивительного в этом нет. Замечательный русский агроном и не менее замечательный мемуарист А. Т. Болотов, по его рассказу, в 1748 году ещё 10-летним был отдан в армейский полк солдатом, а уже через месяц достиг первого унтер-офицерского чина: был произведён в капралы. Тогда как по-настоящему встал в армейский строй только в 19 лет, к тому времени выйдя уже в офицеры.

Да, со времён Петра Великого на военную службу могли зачислить и десятилетнего, при Елизавете Петровне стали поступать рядовыми в гвардию начиная с 12 лет. Повесть А. С. Пушкина «Капитанская дочка», если помните, начинается так: «Матушка была ещё мною брюхата, как уже я был записан в Семёновский полк сержантом (…). Если бы паче всякого чаяния матушка родила дочь, то батюшка объявил бы куда следовало о смерти неявившегося сержанта, и дело тем бы и кончилось». Не знаем, как насчёт зачисления в гвардию нерождённых младенцев, но с 1736 года по ходатайству генерала А. Ушакова бывшим офицерам гвардии (и только им) точно разрешили записывать детей в гвардейские полки, впрочем, герой пушкинской повести Пётр Гринёв, объясняя, как же он мог «тянуть лямку» во младенчестве, уточнил: «Я считался в отпуску до окончания наук». В том и состоял обычай, что до 16 лет можно было лишь числиться в полку «сверх комплекта», оставаясь дома «для обучения наукам». Между тем, за это время недоросли могли заметно вырасти в воинских званиях. Лишь в 1762 году Екатерина II установила, что производить малолетних в офицерские чины вправе только она сама. А в 1766 году вышел указ о том, что срок службы для гвардейцев считается не с момента записи в полк, а с того дня, как они впервые прибудут на службу.

Итак, Владимир уже считался военнослужащим, но на самом деле оставался в имении, под присмотром Ивана Григорьевича. И домашние учителя были так довольны его успехами, что старшие братья решили в 1763 году отдать самого младшего, 20-летнего, «слабого телосложением», в Лейпцигский университет. «Так как братья его были уже тогда в милости, то легко понять, что на воспитание тратилось много, не обращая внимания на то – учится ли молодой человек или нет», – сварливо написал фон Гельбиг в своей книге о «Русских избранниках и случайных людях». И, как многие сварливцы, попал пальцем в небо: за три года учёбы Владимир проявил подлинное рвение к изучению наук, особенно астрономии, которой Григорий, напомним, только баловался.

И вообще в немецкой провинции с её размеренным образом жизни Владимиру очень понравилось. Похоже, что среди бюргеров, занятых преимущественно своими хозяйственными проблемами и бытом, он чувствовал себя, как в родной деревне у Ивана. В этом он, так сказать, с немцами совпал. Здесь «в нём (…) установилось прочное основание привычкам к порядку, скромному довольству и к правильному распределению времени, которые составляли отличительные черты его характера», – вспоминал внук Владимира Григорьевича – Владимир Орлов-Давыдов.

С этим же, видимо, связано и то, что на всю жизнь он сохранит интерес к точным наукам, перенятый им у немецких учёных. А вот