Орловы. На службе Отечеству - Сергей Герасимович Митин

Сутки Екатерина лежит без сознания – занемог и Орлов. Утром 6 ноября душа Екатерины рассталась с её бренным телом, и в ночь на 18-е к графу является адъютант наследника, Павла Петровича, Фёдор Ростопчин вместе с петербургским генерал-губернатором Николаем Архаровым. Алехан, в туфлях и тулупе, выходит к гостям и спрашивает у Архарова: «Зачем вы, милостивый государь, ко мне в эту пору пожаловали?». Он «довольно грозен», по словам Ростопчина. Наверное, оттого, что знает, как скверно отзывается генерал-губернатор об Орловых, хотя карьеру ему обеспечил когда-то Григорий Григорьевич после подавления Чумного бунта и избавления Москвы от морового поветрия, где Архаров показал себя исполнительным офицером и по рекомендации фаворита был императрицею сделан полковником полиции. С этой служебной ступеньки было уже недалеко и до места генерал-губернатора – сначала московского, а потом и столичного. Архаров объясняет, что гости явились, чтобы привести Орлова к присяге императору. «А императрицы разве нет уже?» – спрашивает граф. Узнав о случившемся, он разрыдался.

Наверняка в этот момент вспомнились ему летнее утро, когда он примчался в Петергоф, экипаж, спешащий в город, встреча с любознательным не в меру саксонцем и все-все события того дня, а также и Ропша, и Морея с Чесмою, и Ливорно… Почитай, вся жизнь – не столь, может быть, и долгая, сколь насыщенная.

Сквозь рыдания стареющий великан успел ещё попенять гостям: дескать, как мог новый государь сомневаться в его верности – ведь, служа Екатерине, Орлов служил и наследнику тоже! Хотя Алексей прекрасно знает, что верность Екатерине мало что значит в глазах наследника, ненавидевшего мать.

Ему предлагают принять присягу тут же, в частном доме – достаточно, мол, поставить свою подпись под текстом присяги. «Нет, я буду и хочу присягать государю перед образом Божиим!» – так, по свидетельству Ростопчина, отвечал Орлов. В храм всё же согласился не ходить, но снял со стены икону и под пристальным взглядом Спасителя прочёл вслух весь текст присяги – «не проявив ни малейшего движения трусости или подлости».

Глава XXII. В которой Алексей Григорьевич меняет беговые дрожки на траурные дроги

Позже он встретился с Павлом I – один на один. Никто не знает, о чём шла речь. Но мстительный Павел вскоре рассчитался с Алеханом – по-своему, злобно.

Секретарь саксонского посольства, автор книги «Русские избранники и случайные люди в XVIII веке» Фон Гельбиг рассказывает об этом так: «При торжественном принятии праха Петра III из Александроневского монастыря и перенесении (…) в крепость, граф Алексей должен был идти перед гробом и нести императорскую корону. Не нужно быть очень чувствительным, чтоб содрогнуться, живо представив себе настроение, в котором должен был находиться Орлов. Один из первых чинов при императорском дворе, уже в глубокой старости и в болезненном состоянии, он должен был сделать пешком трудный переход более чем в три четверти часа и на всём этом пути быть предметом любопытства, язвительных улыбок и утончённой мести!»

Церемония, включавшая в себя эксгумацию и водружение на трон трупа более чем 30-летней давности, была чудовищна сама по себе. Для Орлова – особенно: современники вспоминали, что, получив приказ императора, победитель турок «зашёл в тёмный угол и взрыд плакал». Тем не менее пришлось нести подушку с короной «в трепетавших руках». Та же «честь» досталась и участникам переворота Ф. Барятинскому и П. Пассеку.

Мы бы признали простительным желание сына, Павла I, отомстить за отца, Петра III, если бы не одно обстоятельство. Пётр Фёдорович не только фактически ненавидел Россию, прямо говоря, что лучше бы ему было жить в Пруссии; мало того, что открыто пренебрегал супругой, но и, по словам философа, естествоиспытателя и мемуариста А. Т. Болотова, «не восхотел от всех скрыть ненависть свою (…) к сыну своему и при самом ещё вступлении своём на престол сделал ту непростительную погрешность и с благоразумием совсем несогласную неосторожность, что в изданном первом от себя манифесте не только не назначил сына своего по себе наследником, но не упомянул об нём ни единым словом». Так что близости духовной между отцом и сыном – нет и не было. И месть сподвижникам Екатерины Великой была для Павла I скорее проявлением отвращения именно к матери.

Кстати. Когда-то Павла Петровича, ещё цесаревича, называли «северным Гамлетом» – именно потому, что окружающим словно бы являлась за спиной великого князя тень его отца, как в шекспировской трагедии. Но о любви датского принца к отцу, когда последний ещё был не тенью, а живым правителем, из пьесы Шекспира узнать трудно, зато в ней явственна неприязнь Гамлета к матери из-за её поступка…

Тот, кто полагает, будто бы отношение Павла Петровича к матери объяснялось только тем, что он считал аморальным поведение Екатерины, имевшей любовников и при живом муже, а пуще – после его гибели, делает, пожалуй, слишком много чести императору, всю жизнь игравшему в рыцарство с его возвышенным отношением к любви. В интимной своей жизни Павел и сам был небезупречен. Он имел и иной, более, так сказать, материалистический мотив. Ему было известно, что Екатерина не желала оставить царство ему. Она прямо высказывала опасение, что при Павле империя превратится в провинцию, зависящую во всём от Пруссии, обожаемой наследником. Ещё в 1780 году после одной из бесед с сыном она заметила, что не хотела бы повторения истории царствования Елизаветы Петровны, после смерти которой произошло изменение Петром III всей системы русской политики, грозившее усечением российского суверенитета. Екатерина, перехватившая власть вследствие переворота, понимала, что «перевороты» бывают и иные – ползучие, как в случае её супруга. По сути, после смерти матери и сам Павел власть захватил, так как знал об опасениях Екатерины касательно сына (то есть себя) и её намерении передать власть своему внуку Александру. Известно, что, пока императрица, сокрушённая апоплексическим ударом, лежала без сознания, он перерывал бумаги в её кабинете, а едва она перестала дышать, закричал придворным от порога, за которым умерла мать: «Я ваш государь!» И тут же призвал священника, чтобы немедленно привёл «ближний круг» к присяге, причём Александру приказал к присяге добавить, что сын клянётся не посягать ни на власть, ни на жизнь отца. Так что, если Павел и сердился на мать за 1762 год, ему следовало бы, словами баснописца Крылова, «на себя оборотиться».

Век XVIII. 2 декабря 1796 года.