Одиночество смелых - Роберто Савьяно

– Слушай, Нино, я знаю, что ты хотел сказать.

– Когда?

– Раньше, раньше… – он машет рукой, – когда ты заговорил о вступлении в должность.

– Я ничего не говорил.

– Я знаю. Но я понял, что ты хотел сказать. Я могу рассчитывать только на немногих друзей. Паоло, например, один из таких. И у тебя так же будет. Мы сможем рассчитывать только на немногих друзей.

Капоннетто ничего не отвечает. Он глядит вслед Джованни, закрывает за ним дверь и садится на кровать.

«Какое странное место», – думает он. Во Флоренции при вступлении в должность присутствуют пять, от силы шесть человек. Здесь устраивают пышные церемонии, роскошные банкеты, но нужно следить, чтобы сосед по кабинету не выстрелил тебе в спину.

24. Вперед

Палермо, 1983 год

Наивно с его стороны было думать, что осиное гнездо, куда он попал, лишит его только радости, наденет на него шоры, чтобы он не видел проблесков счастья, гарантированных всем, даже самым обделенным жизнью. Речь теперь о другом. Теперь Джованни осознает, что и боль уже не та, что раньше. И раны теперь уже не те настоящие, глубокие, кровоточащие раны, что прорезают кожу, но постепенно затягиваются. Это, скорее, неприятные гноящиеся язвочки – не смертельные, но избавиться от них невозможно.

Когда Рокко умер, ему хотелось бы заплакать. Разразиться рыданиями у тела мученика или у его траурной фотографии в здании суда. Но нет. Он не заплакал. Когда Джованни сообщили о смерти Рокко, он находился в Бангкоке, допрашивая Ко Бак Кина, большую шишку китайского наркотрафика, который пришел на помощь сицилийской мафии, когда полиция накрыла лаборатории в Палермо. Боль застряла в горле. Сбила его, но не насмерть. Как пуля: вошла в тело, но не вышла. Этот свинец ему придется носить с собой.

Вот чем становится его жизнь – отсутствием. Хотя его фотографии все чаще появляются в газетах, сам он теряет представление о себе. Его нет с самим собой. Его нет в любимых им местах, его нет в радости, его нет в горе. Страдать заочно, страдать наполовину. Страдать всегда.

Куда делся судья, что кутил в ночных заведениях и блистал в Трапани, словно восходящая звезда? Может быть, эта звезда родилась, выросла и дальше следует циклу, которому подчиняются звезды? В конце концов, это было бы логично. Если верно, что человеческий глаз видит свет звезды еще долгое время после того, как звезда погасла, все сходится. То, что люди видят в газетах – желание играть главную роль, которое многие ставят ему в вину, гордый образ магистрата на пике карьеры, паладина, борющегося с мафией, – все это не что иное, как сияние исчезнувшей звезды.

– Я внизу столкнулся с Чиччо Ла Ликатой.

Джованни, выругавшись сквозь зубы, ударяет себя рукой по лбу.

– Ничего страшного, – отмахивается Нинни, – я сказал «без комментариев». И сказал, чтобы он нас не ждал: ни у меня, ни у тебя нет времени. Но он уже все знает, сто процентов. Но, блин, как это у него получается?

– Вот и мне интересно. Знаешь, сколько раз я его об этом спрашивал? Не сосчитать!

– Ну ладно, это его работа.

– И работает он, к сожалению, хорошо, – признает Джованни. – Каждый раз, когда он публикует статью в «Джорнале ди Сичилия», я спрашиваю его об источниках, и каждый раз он отвечает «профессиональная тайна». Я его чаще допрашиваю, чем мафиози из Виллаграции. Что мне делать?

– А что тут поделаешь? Ничего.

На Нинни Кассаре стильный вельветовый пиджак. У него живой взгляд и черные блестящие волосы, зачесанные вправо с помощью брильянтина. Он берет одну из двух чашечек кофе, которые стоят на письменном столе, и поднимает ее, будто хочет произнести тост. Джованни берет свою. Они пьют кофе, потом оба закуривают.

– Ну, что там Капоннетто? – негромко спрашивает Нинни.

Джованни улыбается:

– Он орешек покрепче, чем кажется.

– Это значит, что мы двигаемся дальше?

– Конечно, мы двигаемся дальше. Мы должны двигаться дальше.

Он переворачивает чашку, глядя в потолок, чтобы допить кофе до последней капли. Несколько секунд молчит. Между ними расползается густое облако серого дыма.

– Я… – Джованни замолкает, смотрит в окно, еще раз затягивается. – Я не знаю, было ли у Рокко время о чем-нибудь подумать до…

– Да, – прерывает его Нинни. – С одной стороны, я надеюсь, что нет, что он ничего не понял перед смертью. Ушел безболезненно.

– Это не исключено.

– А с другой стороны, я надеюсь, что да. Потому что если он еще несколько мгновений был в сознании, если у него было время подумать о чем-нибудь, кроме Агаты, Катерины, Джованни, Эльвиры… Если у него было время подумать о своей жизни, а ведь работа была его жизнью, да? Работа была его жизнью…

– Конечно.

– Если он подумал о своей работе, о нашей работе, то он подумал и обо всем, что он сделал, о времени, которое он потратил, о том, чем пожертвовал. Он наверняка подумал, что благодаря нам его дело продолжится, что его смерть, может быть, даст нам стимул продолжать работу. Возможно, это его утешило, то есть не то чтобы утешило, но…

– Черт…

Нинни тоже смотрит в окно. Теперь они разговаривают, не глядя друг на друга. Яркое полуденное солнце освещает их сумрачные лица.

– Джова, мы как будто участвуем в эстафете. Каждый пробегает свой участок пути, передает бумаги следующему и отправляется к праотцам. Ты понимаешь этот бред?

Фальконе открывает лежащую перед ним папку, убирает туда пару листков бумаги с подписями и печатями, закрывает папку. Тушит сигарету в пепельнице.

– Нет.

Нинни тоже тушит окурок.

– Ну тогда начнем битву. Как ты себя чувствуешь, Джова?

– Ну… а ты как себя чувствуешь? «Греко Микеле + 161» – это твое дело. Твое и Лилло.

Со стороны Фальконе это не скромность. Расследование в папке, лежащей на табуретке у письменного стола, впечатляет. В него вошли дни и ночи неусыпной слежки, конфиденциальная информация, протоколы и фотографии. А Лилло, агент полиции Калоджеро Дзуккетто, который, охотясь на преступников, изъездил все пригороды Палермо на своем мотороллере или на «веспе» Кассары, отдал за него свою жизнь. Это Лилло первым вышел на контакт с Тотуччо Конторно, известным как конфиденциальный источник «Первый луч». Это Лилло был повсюду, он знал все улочки и переулочки, знал в лицо всех киллеров, их подручных, всех скрывающихся от правосудия, знал все их прозвища и мог выкурить их из любого укрытия. Это Лилло, навострив уши, ночи напролет торчал