Одиночество смелых - Роберто Савьяно

– Купить вам что-нибудь на ужин? – спрашивает молодой гвардеец, но в ответ взмах руки – он ничего не хочет. Сегодня обойдется без ужина.

Он медленно выпрямляется. Его лысую голову покрывает фетровая шляпа. 9 ноября. В Палермо становится свежо.

Еще один гвардеец в форме, что сидел за рулем, выбирается из автомобиля и подходит к товарищу.

– Точно? Нас это нисколько не затруднит, – спрашивает первый еще раз.

Снова лишь жест рукой. Головы он не поднимает. Что-то в его облике делает его похожим на монаха.

– Мы пойдем вперед, – говорит один из гвардейцев.

Все направляются ко входу в казарму Канджалози[45]..

Внутренний дворик окружен колоннадой с арками по всему периметру. Черное небо усеяно звездами. Человек в пальто останавливается, двое гвардейцев замечают это, только оторвавшись от него на несколько метров. Оба поворачиваются. Запрокинув голову, будто нюхая воздух, он смотрит вверх. Гвардейцы подходят к нему. Теперь они тоже шагают медленно, размеренно, стараясь не шуметь.

– Это же был монастырь? – спрашивает он, как зачарованный глядя на колоннаду казармы.

– Да, доминиканский монастырь. Вон там, сбоку, церковь Санта-Чита, – объясниет один из гвардейцев.

– А потом военный госпиталь, – добавляет другой.

Человек, похожий на монаха, снимает шляпу и жестом показывает гвардейцам, чтобы они шли дальше. Он уже не молод, но и не такой старый, как кажется из-за его походки, сдержанных движений. И акцент у него особенный. Тосканский, однако не совсем. В его скудной речи притаилось что-то сицилийское.

– Вот ваша комната. – К двум мужчинам в форме добавился третий, постарше и покрупнее, да и чин у него генеральский. – Мы прекрасно понимаем, что это очень простое жилье, но оно временное, пока мы…

– Простое, – прерывает он. – Вот правильное слово. Слово, которое мне нравится.

Он улыбается в слабом свете, падающем на порог. У него странная, нежнейшая улыбка, в которой тем не менее угадывается решимость.

У правой стены стоит узкая кровать без изголовья, тщательно выглаженные белоснежные простыни наполовину прикрыты серым пледом. Слева – деревянные шкаф и комод. Тут же столик со стулом, тоже деревянные. Между правой стеной, у которой стоит кровать, и левой стеной, у которой стоит шкаф, – узкое высокое окошко, выходящее на двор казармы. От одной стены до другой максимум два с половиной метра.

– Уже с завтрашнего дня, если хотите…

– Мне прекрасно подходит эта комната, – снова улыбается мужчина. – Большое спасибо.

Гвардейцы, которые привели его в казарму, украдкой смотрят на генерала.

– Ну что ж. Если вам больше ничего не нужно, спокойной ночи, – говорит тот, пожимая руку мужчине.

Сделав несколько шагов, генерал останавливается и поворачивается к гостю, который смотрит в окошко.

– Ваш приезд для нас – большая честь, – говорит он, завершая ритуал, будто едва не забыл об этой совсем не обязательной формальности. Сам себе кивает и, щелкнув каблуками, выходит из комнаты в сопровождении своих людей.

Его зовут Антонино Капоннетто, он родился шестьдесят три года назад на Сицилии, в Кальтаниссетте (вот почему у него небольшой сицилийский акцент), но почти всю жизнь провел между Пистойей и Флоренцией.

Никто, в общем, не возражал, когда он попросил назначить его на должность Рокко Кинничи. Особых препятствий не было. Если Капоннетто хочет, чтобы его убили, это его дело. Вот тебе наше благословение. И непохоже, что он успеет нанести особый ущерб за то время, что будет служить начальником Следственного отдела в суде Палермо. Высший совет магистратуры проявил невиданное единодушие: двадцать восемь голосов «за», трое воздержавшихся, ни одного «против». Так что Капоннетто, заместитель прокурора Флоренции, попрощался с женой, детьми и животными, которые паслись и рылись в земле на участке возле его дома, сел в служебный автомобиль и отправился в Палермо. Из вещей, кроме самого необходимого, он взял только две книги. Он открывает кожаный чемодан, который гвардейцы занесли в комнату, достает книги и кладет их на комод. Одна – «В поисках утраченного времени» Пруста, другая – «Исповедь» Блаженного Августина.

Шляпу и пальто он вешает на крючках на двери. Снимает ботинки и аккуратно ставит их под столик, после чего садится на кровать. Некоторое время так и сидит, положив руки на колени и глядя на створку шкафа. Он очень бледный, чуть ли не как античные статуи. Может быть, именно из-за этого он выглядит куда старше своего возраста.

Потом вздыхает, берет с комода «Исповедь» и открывает на странице, у которой, как и у многих других, загнут уголок. Что-то шепчет. Только прижавшись ухом к его бледным губам, можно было бы разобрать слова. Он как будто напевает. Должно быть, он уже столько раз читал эти слова, что печатная страница для него только фетиш. И в самом деле, он то и дело отрывает взгляд от книги и продолжает читать, словно текст по-прежнему у него перед глазами.

Скованный плотским недугом, смертельным и сладостным, я волочил мою цепь, боясь ее развязать, и отталкивал добрый совет и руку развязывающего, словно прикосновение к ране…[46]

Казарма погружена в ирреальную тишину. Комната судьи, надо думать, ничем не отличается от келий, где когда-то жили монахи. Более чем вероятно, что ее стены ничуть не изменились, разве что их заново оштукатурили. Только капает где-то вода, и ее далекий стук сопровождает шепот судьи, отмеряя ритм. Комнату освещает слабый свет настольной лампы.

Где же зло, и откуда и как вползло оно сюда? В чем его корень и в чем его семя? Или его вообще нет?

Когда жена Капоннетто, в последний момент узнавшая о его отъезде, сердито спросила, почему это он попросил о переводе в Палермо, какую такую гребаную причину он нашел, чтобы перевестись именно в город, где только что убили начальника Следственного отдела, а до этого многих полицейских, карабинеров[47] и других представителей власти, Нино ответил, что, узнав о смерти Рокко Кинничи, не смог сдержать порыва. Этому порыву, о котором он рассказал жене, предшествовало несколько дней мучительных раздумий и тревог, о которых он предпочел ей не рассказывать.

А многим другим этот порыв сдержать удалось. Все ранее направленные просьбы о переводе отозвали, и, кроме Нино, единственным кандидатом оказался председатель суда по делам несовершеннолетних. Так должность ему и досталась.

Ночь поглотила бывший монастырь Санта-Чита. Только и слышно в тишине, как где-то далеко равномерно капает вода да кто-то шепчет – шепчет слабым, но упрямым голосом, сам того не зная,