Вечные Пески. Том 1 и 2 - Лео Сухов

отчаянно пытаясь проткнуть этим копьём. Я принял удар на щит, уводя в сторону остриё, а сам в это время выдернул топор из первого противника. После чего сделал резкий шаг вперёд, быстро сокращая дистанцию.

Рубить так неудобно. Однако у отцовского топора имелся шип на конце. Им-то я и ткнул врага в лицо. Попал в глаз, вонзив шип на всю длину. Мы отшатнулись одновременно. Я, чтобы освободить оружие. Он — в последней попытке спасти жалкие мозги. Не спас.

Тело второго врага ещё падало на землю, четвёртый — готовился спрыгнуть с телеги. Ну а третий, видя печальную участь товарищей, с криком швырнул в меня камень. И сам, одновременно с этим броском, кинулся вперёд, выставив перед собой длинный нож.

Камень, глухо ударив в мой щит, отскочил. Нож я встретил топором: отбил клинок вниз, зацепился крюком за упор перед рукоятью — и со всей силы дёрнул. Нападавший, потеряв равновесие, начал падать, тут же «провалившись» мне под руку. Я не стал церемониться. Короткий замах, и обух топора обрушился ему на затылок, пробивая кость.

Нищий рухнул, как подкошенный. А я подумал, что будь он поздоровее, и у него выдался бы шанс меня достать. Но, видно, мой противник растерял реакцию в парах алкоголя или дурмане.

А ещё я подумал, почему никак не нападает последний враг. Резко развернулся, но он, оказывается, сдался, так и не вступив в бой.

Этот четвёртый был молод, почти мальчишка. Увидев, что стало с его товарищами, он замер, прижавшись к повозке. И теперь судорожно пытался найти, за что бы ухватиться, чтобы побыстрее забраться обратно.

Увидев, что я обратил на него внимание, он затрясся и выдал какой-то долгий то ли стон, то вой. Его глаза округлились от животного ужаса. А потом он свалился вниз, на колени, подставляя спину.

— Пощади! Не убивай! Отпусти! — его голос срывался на визг, а по грязному лицу текли слёзы, смешиваясь с пылью.

Я бы его, может, и пощадил. Но отпустить его сейчас означало показать слабину. Он не раскаивался — он боялся. Страшно, до дрожи в ногах, до рёва и слёз. И волновало его не то, что он совершил, а собственная жизнь.

А значит, завтра ночью он вернётся сюда, чтобы убивать. Вот только станет умнее и осторожнее.

— Клади правую руку на песок, — сказал я ровным безразличным тоном. — Вытяни.

Он забился в истерике, запричитал, умоляя и суля мне всё на свете. Даже то, чего у него никак не могло быть.

— Рука или голова, — предложил я, не повышая голоса. — Выбирай. Считаю до трёх. Раз…

Он метнул на меня взгляд, полный ненависти и отчаяния. Но когда я начал поднимать топор, парнишка с рыданием вытянул свою тощую, дрожащую правую руку. Он даже придерживал её левой — так хотел выжить.

Я не стал тянуть и мучить его. Топор описал короткую дугу. Удар был резким и точным. Раздался знакомый мне с юности звук — глухой хруст перерубленной кости. Кисть, отделённая от запястья, напоследок дёрнулась и тут же замерла на песке.

Нищий завыл нечеловеческим, горловым воем. А потом схватился за культю, из которой хлестала кровь, и пополз под телегу, извиваясь в песке, как змей. А заодно обнаружив, наконец, путь к спасению, который так и не заметил раньше.

— Чтобы неповадно было, — бросил я ему вдогонку.

И для верности добавил пинка. Дабы не застревал здесь, в лагере, под ногами.

Шум боя стихал. На земле, и у повозок, и между ними, лежали окровавленные тела. Кто-то ещё шевелился, а кто-то уже отошёл к праотцам. Охранники методично добивали выживших. Они не испытывали жалости к грабителям и убийцам. И мольбы этих людей здесь никого не трогали.

Внутри круга из повозок тоже были потери. Троих человек из тех, кто сумел добежать сюда с общей стоянки, успели серьёзно порезать. И всё же толпа, загнанная в угол, оказалась для нищих не менее опасной, чем они сами для этой толпы.

Я нагнулся над одним из поверженных мной врагов. Тем самым, у которого лицо не пострадало. И, сорвав его повязку, принялся стирать кровь с топора. Оружие нужно всегда держать в чистоте. И хорошо заботиться о нём. Тогда и оно тебя не подведёт.

Закончив с этим вопросом, я добрался до круга из повозок, чтобы выглянуть в проход.

Нищие отхлынули со всей территории стоянки. Испуганные, но не сдавшиеся, её законные обитатели возвращались на места ночёвки. И снова разводили костры. А в свете зажжённых огней слышался горестный вой множества пострадавших.

У каждого из тех, кто выжил — было о чём повыть. Но самой главной потерей было то, что они остались без вещей. Нищие стянули всё, что могли: тенты, запасы еды и воды, одежду и деньги. Люди, которые не смогли защитить свой ночлег, оказались обречены.

Они ещё не понимали этого. Надеялись, что смогут выпутаться. Вот только всё, что им оставалось — идти в Илос. А оттуда никто не сможет выйти. Потому что, когда приходит орда, Закон Песков велит укрыть всех женщин и детей за спинами мужчин. А мужчинам — встретить врага и не пустить его дальше.

И этот Закон тоже написан кровью. Не встретишь здесь и сейчас, и демоны прорвутся вглубь человеческих земель, сея смерть и разрушение. И некуда станет бежать трусливым и малодушным. Не за кем будет укрыться слабым и неспособным держать оружие.

И тогда человечеству придёт конец.

Такова жестокая правда Вечных Песков. Вот что произойдёт, если люди отвернутся от Законов Песков и Воды.

Так было. Так есть. И так будет.

Поэтому никто не придёт из города: не зачистит Песчаный круг, не поможет людям за стенами отбиться. Потому что эти люди бегут, спасаясь от орды. А нищие из-за стен прекрасно справляются с задачей направить беглецов в город.

Ну а когда беглецы исчезнут, нищие сами кинутся в город в надежде спастись.

И некоторые спасутся. Возможно, даже бросят дурман и выпивку. Я знаю, я сам был таким. Я жил в Гнилом Поле у Кечуна, за стенами города, когда пришла орда. Да, у меня хватило силы воли не пойти на грабёж, а сразу податься в город. Даже тогда я не растерял остатки самоуважения. Может, банально не успел.

Но стоя на стенах, став ополченцем, я видел, как нищие по ночам продолжали громить лагеря беженцев. И с каждым днём в Кечун бежало из-под стен всё больше и больше людей.

Я знал, что так будет и здесь.

А ещё я