Университет на горе смерти - Анна Кейв

Крис весело смотрит на меня исподлобья:

– Что, тоже захотелось откинуться? Разочарую, на территории универа это нереально, я узнавала. Когда меня сюда запихнули, я провезла с собой немного, – ее руки начинают едва заметно трястись, а во взгляде читается безумие от зависимости: – Я не хотела принимать, но мне было спокойнее, что у меня есть. А потом все так накопилось, я захотела расслабиться и приняла сразу все. Я даже забыла, как после перерыва мощно накрывает. А еще и с алкашкой…

Значит, все-таки ни Глеб, ни кто-либо другой к передозу Кристины не имеет отношения. И то было не покушение на Артура. По крайней мере, все сводится именно к этому. Каждая деталь событий того вечера нашла свое объяснение.

Впрочем, всегда можно притянуть за уши версию о том, что в пиве все же что-то было, из-за чего Крис накрыло сильнее обычного. Я пока не буду ее отбрасывать, но и всерьез рассматривать больше не имеет смысла.

Девушка откидывается на спинку стула и пытается успокоить дергающуюся ногу. Проследив за моим взглядом, пристыженно поясняет:

– Из-за нервов.

В эту минуту я вижу в ней недолюбленую девочку, от которой хотели слишком много. Ее родители не хотели себе такую дочь, как Кристина, им нужен был ребенок с определенными навыками, способностями и талантами. Но Крис росла совершенно обычной девочкой. И сломалась, когда семья пыталась ее перекроить и подстроить под свои запросы.

– Не начинай, – глухо кидает мне Крис, опустив глаза в пол. – Если предложат попробовать, не соглашайся. Я хочу завязать. Я правда хочу. Каждый раз я клянусь, что это самый-самый последний кайф. И снова начинаю. Потому что плохой день. Потому что родители достали. Потому что стало грустно. Бросать очень больно. Физически, морально… Потом наступает затишье. И я будто могу управлять ситуацией. Могу контролировать. А потом плохой день… или родители достали. Или вечеринка. И все… Все…

Она хватается за голову и вцепляется в афрокудри, раскачиваясь взад-вперед. Мне становится ее жаль. Крис больна. Ей нужна помощь и любовь. Родительская или хотя бы дружеская.

Я осторожно кладу ладно ей на плечо, подрагивающее от всхлипов Кристины.

– Мне говорили, родители заберут тебя в рехаб. Там специалисты, тебе помогут.

Девушка судорожно кивает:

– Я хочу туда. Только там меня понимают. В рехабе хорошо. Но эти чертовы врачи меня не пускают, держат здесь, лечат! А от чего они меня лечат?! Меня могут вылечить только в рехабе, здесь одни дауны!

Крис переходит на крик и перестает держать себя в руках. Девушка со всей силы переворачивает и отбрасывает свой поднос, а затем и мой. Я вздрагиваю от звонких звуков разбившейся посуды. По всей рекреации разлетаются осколки и ошметки завтрака. Настроение Кристины скачет как на американских горках. И сейчас она, кажется, на пике гнева.

На шум прибегает медсестра и еще кто-то из медперсонала.

– Кристиночка, зайка моя, не сходи с места, здесь везде осколки, ты можешь пораниться, – ласково просит женщина, осторожно продвигаясь ближе. На меня никто не обращает внимания, понимая, что я не несу опасности ни для себя, ни для окружающих. Я просто невольный зритель.

– Да пошли вы все! – разъяренно визжит Крис и бросается к выходу из рекреации прямо по осколкам. Такое чувство, что она намеренно побежала в самую их гущу. Двое молодых мужчин проворно ловят ее. Девушка брыкается и вопит, а я замечаю, что ее стопы уже в крови.

У меня стоит в горле ком, когда я слышу, как постепенно вопли Кристины становятся дальше от меня и тише. Медсестра пробирается ко мне через разбросанный завтрак.

– Хорошая моя, посиди, пока здесь не подметут. Новый завтрак принесут тебе в палату.

– Почему она такая… нестабильная? – испуганно спрашиваю я. Никогда не видела, чтобы люди себя так вели.

Медсестра сочувствующе вздыхает:

– У нее ломка. Она же наркозависимая. Бедная девочка. Чтобы вылечиться, нужно иметь железную силу воли. Перед приступом агрессии она не говорила что-то о наркотиках?

– Говорила, – киваю я.

– Тогда все понятно, она что-то вспомнила, и это спровоцировало приступ. Ее родители смогут приехать за ней только через неделю, поэтому пока она проходит лечение здесь. И думает, что это мы ее насильно держим, а не ее родители перенесли поездку. Мы ей не говорим правду, чтобы это не травмировало бедную девочку. Она так ждет родителей и того, что ее отвезут в рехаб.

– Она сможет когда-нибудь полностью избавиться от зависимости?

Медсестра пожимает плечами:

– Кто знает… Если постарается, то все возможно. По крайней мере у нее есть семья и деньги, которые ей дают возможность поправиться. Не у всех есть такие блага.

Я молча наблюдаю, как санитары подметают пол, щеткой размазывая овсянку и джем по паркету.

– Кстати, к тебе посетитель, – более жизнерадостным тоном говорит медсестра.

Я оживляюсь. Кто? Артур? Ян? Элла?

Глава 17

Когда медсестра провожает меня до палаты, я замечаю у двери инструктора по лыжам. Мужчина мнется с пачкой печенья, явно нервничая.

– А вот и твой посетитель, – медсестра участливо кладет руку мне на плечо. – Вы пока общайтесь, а я схожу на кухню закажу для тебя завтрак.

А я-то ждала Артура или Эллу. Яна, почему-то, в последнюю очередь.

Я нерешительно останавливаюсь, раздумывая – пригласить его внутрь или поговорить в коридоре? Выбираю первый вариант, чтобы не мешаться медперсоналу.

Захожу в палату и сажусь в кресло, приглашая взглядом мужчину занять второе. Он опускается так грузно, будто вчерашнее его очень сильно тяготит.

– Это к чаю, – педагог протягивает печенье с апельсиновым конфитюром.

– Спасибо, – киваю я и сразу открываю упаковку, положив ее на середину столика. – Угощайтесь.

Инструктор выдавливает подобие улыбки. Шумно выдохнув, он произносит:

– Я хотел извиниться за то, что произошло на спуске. Я не должен был оставлять тебя одну. Мне следовало помочь тебе спуститься и лично сопроводить вниз к остальным.

– Вы извиняетесь, потому что боитесь? – догадываюсь я. – Думаете, я расскажу родителям, и вам влетит?

Мужчина виновато тупит взгляд. Интересно, он уже получил втык от начальства или испугался выговора и пришел просить прощения по собственному желанию? Впрочем, какая разница, мне все равно некому пожаловаться, чтобы меня защитили. Романа Александровича заинтересует это в