Поэтика Егора Летова: Беседы с исследователями - Юрий Викторович Доманский

А. А.: В контексте пространства я хочу еще обратить внимание глаголы. По лесу он «шел», войною он «шел». Получается, здесь есть движение горизонтальное. А дальше глагол «лез». Причем в первой строчке было существительное «лес», это омофоны. «Лес» – это пространство, и «лез» – совершал действие. С одной стороны, здесь есть противопоставление горизонтального пространства и вертикального пространства, но, с другой стороны, за счет омофонизма, создается ощущение единства. В третьем куплете идет смена в анафоре припевной части со «чтобы» на «значит» и с прошедшего времени глаголов на настоящее. Все это маркирует какой-то новый этап жизни этого плюшевого мишутки. В первом куплете он совершал понятное горизонтальное передвижение: «шел», «собирал», потом «терял». Во втором куплете он уже никуда не шел, а если и шел, то одновременно «ломал перед собой». Значит, это было движение на месте. Если сначала было перемещение, какое-никакое, то здесь получается уже псевдодвижение. А в третьем куплете идет переход от горизонтального движения к вертикальному. Я не могу сказать, насколько оно в данном случае правильное или неправильное, но, по крайней мере, тут какой-то другой вариант этого самого движения. И вот эта инаковость фиксируется через глаголы и через замену «чтобы» на «значит».

Ю. Д.: Но ведь движение по лесу тоже, как это ни парадоксально, в силу того, что оно не из леса и не в лес, будет, в общем, тоже достаточно неосмысленным. Равно как и собирание шишек, которые мишутка сразу теряет. По большому счету, здесь какая-то иллюзия бытия, то есть можно увидеть, что жизнь сама по себе такая вот иллюзорная штука. И то, что мы проживаем жизнь – это мы идем по лесу. Можно вспомнить лес в начале «Божественной комедии» Данте, лес заблуждений человека. И мы идем по лесу, собираем шишки, тут же теряем. И естественно, что мы превращаемся в дулю, то есть всё тут – это метафора жизни. Потом идет во втором куплете уже метафора войны. И у нас очень хорошо тогда в эти метафоры укладывается вот это: «Чтобы кто-то там… вспомнил,//Чтобы кто-то там… глянул, //Чтобы кто-то там понял». Чем можно оправдать жизнь человека на земле? Тем, что потом о тебе вспомнят. Хотя вспомнят те, которым тоже, в общем-то, собирать эти шишки, тут же их терять, и превращаться в дулю. Получается, что процесс бессмысленный. А кто-то там, это те, кто придет после нас, те, кто, может быть, нас за какие-то заслуги вспомнит, и грядущие следом будут только надеяться на то, что их потом тоже за какие-то заслуги кто-то вспомнит. Если так прочитывать, то получается достаточно глубокая философская песня. И если брать второй куплет, то это еще одно оправдание бытия. Это оправдание бытия через войну, через введение топонима «Берлин», который в сочетании со словом «война» у нас соотносится только с Великой Отечественной. Вот это ломание мостиков, эта инверсия, и как превращался в дуло, и, главное – для чего? Отвечают три формулы: «Чтобы поседел волос, // Чтобы почернел палец, // Чтобы опалил дождик». Они, как мне кажется, очень хорошо входят в парадигму войны. «Поседел волос», потому что человек, вероятно, с войны возвращается седым, или седеет во время сражения. «Почернел палец» – это, вероятно, палец, нажимающий на курок. «Опалил дождик» – с одной стороны, это очень могучий оксюморон, каких много у Летова. Дождик вроде опалить не может. Это вода, совершенно другая стихия, но мы хорошо себе представляем какие в химических войнах, в химических атаках могут быть дождики, какие ожоги можно от них получить.

А. А.: Я тоже именно так интерпретировал эту фразу.

Ю. Д.: Парадокс: даже очевидно оксюморонное словосочетание может быть проинтерпретировано вполне реально.

А. А.: Да, именно в контексте всей этой военной парадигматики.

Ю. Д.: Здесь и событийные конструкции с участием кого-то там обретают совершенно другой смысл: «тронул», «дунул», «вздрогнул». Тут это уже больше похоже на какие-то не очень позитивные действия.

А. А.: Ситуация смерти: «тронул» – значит, посмотрел жив или нет, «дунул» – сразу ассоциация со свечой, «вздрогнул» – от увиденного. Если в первом куплете и припеве ключевым словом была «жизнь», то здесь ключевым словом будет «смерть».

Ю. Д.: И в системе у нас получается, что жизнь и смерть неразрывно связаны через мишутку.

А. А.: И вторая часть здесь не заканчивается, конструкция «чтобы кто-то там…» продолжается: «…на стол накрыл», «…машинку починил», «…платочком махнул», «…ветку нагнул»… Опять-таки, кто субъект этих формул? Это «кто-то там», это мишутка, это кто-то еще?

Ю. Д.: И анафора здесь уже исчезла. После паузы четыре формулы, где субъект не представлен явно.

А. А.: В припеве субъект – условный мишутка, а «чтобы…» – это как раз слова, которые принадлежат вот этому кому-то, и они с ним связаны. И вроде бы вот эта система уже налажена. Она будет в третьей части тоже подтверждена. А вот эти четыре строчки из этой жестко сформулированной Летовым системы начинают со всей очевидностью выпадать.

…на стол накрыл

…машинку починил

…платочком махнул

…ветку нагнул…

Ю. Д.: Они ведь очень разные, эти четыре строчки. Если допустим «на стол накрыл» и «платочком махнул» я еще могу как-то вписать в концепцию смерти, то «машинку починил» – что это? Это машина, в которой сидит Бог, тот самый Эеиз ех тасЫпа? И она почему-то сломалась? И она почему-то названа «машинка»? Или это дополняет мир игрушки в связи с мишуткой? Я пока не вижу здесь каких-то путей интерпретации, кроме того, что это разные грани, выхваченные из мира, из мира предельно внешнего. Здесь уже не просто кто-то там или кто-то еще на стол накрыл, машинку починил, платочком махнул, ветку нагнул. Четыре вроде бы совершенно разных процесса, которые, тем не менее, вписываются в систему какого-то обычного нашего бытия, обычной абсурдной жизни.

А. А.: Вот эти как бы четыре формулы достаточно повторяемы и воспроизводимы, то есть «на стол накрыл» не один раз и не два. Точно так же «платочком махнул» на прощание, «ветку нагнул», «машинку починил». Это не одноразовые действия, они в жизни повторяются достаточно часто.

Ю. Д.: Если машинка, то, может быть, она все-таки игрушечная в большей степени?

А. А.: Да, мне кажется, что машинка здесь именно не через метафору, а в контексте «машинка-мишутка», то есть через лингвистическую параллель. Если бы «машину починил», то здесь может быть все: машину-танк починил или еще что-то. А «машинка» – это сразу ассоциативно дает связь