Поэтика Егора Летова: Беседы с исследователями - Юрий Викторович Доманский

мы не так давно беседовали с Александрой Ярко, теперь у нас песня «Прыг-скок». Уникальна же она еще и потому, что именно эта песня, а точнее ее первая строчка – «Летели качели» – стала названием ныне популярной, даже можно сказать модной театральной пьесы Константина Стешика. Однако для наследия Летова песня уникальна не только в аспекте времени звучания, но и сам Летов достаточно высоко ее оценивал, а самооценка Летова дорогого стоит, и отсюда мой первый вопрос, который в общем-то и выстроит всю нашу беседу: в чем уникальность этой песни на уровне ее поэтики?

О. Т.: Я как раз хотела начать с уникальности этой песни. В этом плане у нас возникло «встречное течение». Мне кажется, что в аспекте летовской поэтики «Прыг-скок» являет собой некий сверхтекст, который концентрирует в себе сюжетику других песен. Возможно, что высочайшая оценка самого автора как раз об этом и свидетельствует. Поясню свою мысль. Именно в этой песне сверхсюжет, являющийся смысловой несущей конструкцией всей лирики Летова, дан наиболее емко, ярко, выразительно и, что очень важно, наиболее развернуто. Выражаясь метафорически, «Прыг-скок» – это некая «узловая станция», от которой в разные стороны идут «поезда». И мы видим, что отдельные части этого сюжета как бы распределены во времени, они появляются в текстах до песни «Прыг-скок» и после нее.

Ю. Д.: Действительно, это именно сюжет, причем сюжет не в прямом значении слова, не как состав происшествий, а скорее то, что понимается под термином лирический сюжет. И, наверное, прежде чем мы перейдем к сюжету, я все-таки напомню, что сам Летов говорил по поводу этой песни. Я думаю, это будет, в данном случае, уместно. Вот мнение Летова, датирующееся 1995 годом: «Я считаю, что сама песня „Прыг-скок“ – одна из лучших вещей, что я сделал в жизни. Она возникла почти как шаманский ритуал: мы решили с Кузьмой провести трансцендентный опыт, включить огромную бобину на девяностой скорости и играть в течение многих часов беспрерывно. И часа через четыре из меня пошли, как из чудовищной огромной воронки, глубоко архаические слова – слова, рожденные даже не в детстве, но в том состоянии, которое существовало даже до моего рождения. И эти тексты я едва успевал записывать – из меня шел и шел поток… Я не знаю, где я в действительности находился в то время. В результате такого страшного опыта вышла эта песня – „Прыг-скок“». Это описание очень напоминает то, как Ирина Одоевцева описывала процесс сотворения «Заблудившегося трамвая» Николаем Гумилевым. На него тоже начали сыпаться откуда-то сверху фразы, и, придя домой, поэт едва успевал их записывать. Ну и, конечно, еще «Прыг-скок» находится на одноименном альбоме «Прыг-скок. Детские песенки» 1990 года. Альбоме, как представляется, во многом переломном для художественного мира Летова. Конечно, мы об этом тоже, наверное, поговорим.

О. Т.: Мне кажется, что семантика переломности как раз и является определяющей для сюжета, о котором я сказала. И сам Летов в своих комментариях к песне вполне четко ее обозначил. Я не открою Америку, если скажу, что этот сюжет, который в разных модификациях появляется в отдельных текстах Летова, можно назвать инициальным в самом широком смысле этого слова. Сюжет такого типа предполагает переход от старого к новому, смену состояний, которая на уровне поэтической семантики обозначается как смена пространств. И в этом смысле «Прыг-скок» реанимирует древнюю мифопоэтическую традицию, связанную, как показал в свое время Леви-Стросс, с героем-медиатором, осуществляющим переход из одной реальности в другую, соединяя разные миры. Вот эта установка и объясняет проникновение Летова в какие-то очень тёмные архетипические зоны. И те авторские комментарии, которые вы озвучили, эту мысль подтверждают. Любопытно, что в песне этот переход сопровождается и древними телесными, деструктивными практиками, сопряженными с преодолением своей «старой» природы. Посмотрите, сам Летов указывал круг текстов, с которыми эта песня связана: «Насекомые», «Как в мясной избушке помирала душа…», «Новая правда», «Заговор». Я эти тексты посмотрела и выяснилась примечательная деталь: все они соотнесены с мотивом деструкции тела. Более того, этот мотив там выражен конкретно, лексически: во всех песнях обнаруживается слово «мясо», и это «мясо», сопряжено с мотивом его уничтожения, смерти. В «Насекомых» – «мясо вскрикнуло под ножом», в «Заговоре» – «пушечным мясом сочится луна», в «Новой правде» – «горящего мяса пожизненный хохот», и в самой песне «Прыг-скок» мы тоже видим мясо, там появляется «досадный сор из мясной избушки…» Так вот разрушение этого «мяса» и есть первая часть инициального сюжета, связанная с уничтожением старого состояния. Возможно, Летов осознавал его в культурологической перспективе, как сюжет, сопряженный с шаманскими практиками. Надо сказать, что по отношению к Летову вообще довольно часто звучит слово «шаман», да и он сам, применительно уже к песне «Прыг-скок» в комментарии к альбому «Сатанизм», упоминал поэтику северных шаманов, указывая на некоторые пересечения их заклинаний и его песен. Именно поэтому в перспективе нашего реконструируемого сюжета можно вспомнить феномен шаманской болезни. Мы знаем, что эта болезнь в некоторых своих вариантах предполагает символическое уничтожение или расчленение тела, а затем воскрешение человека в новом статусе. Я, естественно, не хочу сказать, что Летов намеренно ориентировался на эти шаманские тексты, нет. Скорее всего, речь идет о некой внутренней культурно-психологической общности, связанной с определенным типом текстов, которые можно назвать экстатическими. К слову, в этот паттерн вполне укладывается и сюжет пушкинского «Пророка», о чем в своем время писал Е. А. Торчинов, указывая на глубокую, укорененную в человеческой культуре связь между пророком, «обуянным божеством», и поэтом. Видимо, в текстах такого рода есть апелляция к этому базовому человеческому опыту, частью которого становятся вообще все инициальные практики.

Ю. Д.: Действительно, Егор Летов упоминал в связи с песней «Насекомые», что ему попалась книга по поэтике северных шаманов, но при этом, когда его уже в достаточно позднее время, в 2006 году, спросили про песню «Прыг-скок», он категорически отверг ее бессознательную природу. Вопрос звучал так: «На гостевой книге официального сайта „Г.О.“ высказана мысль, что „Прыг-скок“ – не столько песня, сколько Ваб. гпр. Разделяете?» Егор Летов ответил: «Нет, не разделяю. Это сознательное введение себя в определенное состояние, это не из области психоделии, а, если быть точным, конкретно из области магии. Это, собственно, ясно из самого содержания песни». То есть перед нами текст, который сам автор определяет как магический, и по большому счету это определение, так или иначе, распространяется на весь альбом. Летов ведь очень высоко оценивал альбом «Прыг-скок», но мы к этому еще вернемся. Пока что первая часть нашего разговора касается именно магии… Выходит, что