Поэтика Егора Летова: Беседы с исследователями - Юрий Викторович Доманский

Ю. Д.: И «платочек» тоже. Не платок, а платочек. Получается, что средний куплет (он, кстати сказать, больше других, это заметно и по хронометражу песни) как бы устанавливает какой-то совершенно новый процесс, какое-то новое событие. То есть если в первом куплете у нас была скорее абсурдность бытия в ее замкнутом круге, то теперь появилось какое-то действие, которое реализуется в не совсем позитивном формате, а даже, скорее всего, в формате негативном. Но это действие оправдывает наше бытие, бытие человека.

А. А.: И на что надо еще сделать акцент в третьем куплете, так это на третьей строчке: «Грозно рычал, прутиком грозил». Здесь вроде бы идет продолжение второй части, где мишутка идет войною прямо на Берлин, но здесь не очень понятно, на кого он рычал и кому грозил. Если рычать он может сам по себе, просто лезет и рычит, на себя злится или еще на что-то, то грозить прутиком надо обязательно кому-то. И если во втором куплете вроде понятно: условный Берлин, условный враг, на которого можно идти, то здесь непонятно кому. Может быть, тому, кто появится дальше? А может быть – миру…

Ю. Д.: Что интересно, действия мишутки – то, что он «грозно рычал», что он «прутиком грозил» – в итоге выливаются в метаморфозу, как у нас уже было в предыдущих его действиях. Собирая шишки, он превратился в дулю, в первом варианте превратился в мыло. Идя войною на Берлин, он превратился в дуло, что и должно было случиться, когда идешь куда-то войною. Рычание, угроза, какая-то агрессия по отношению к внешнему миру, а может быть, и к самому себе, как части этого мира, ведь когда мы направляем агрессию в мир, мы направляем ее и на себя. И это способствует превращению в точку, уходу в ничто, метаморфозе в то, чего в принципе, наверное, не существует. Но как ни странно, именно это последнее действие ведет к тому, что результат здесь уже налицо. Это уже не предположение, не гипотеза. Это тот таинственный кто-то там, который может быть и субъектом, а значит, может быть и какой-то ипостасью автора. Этот кто-то там, получается, «знает», «верит», «помнит», «любит». Поразительно, но здесь сошлись глаголы, которые как бы являются вершиной человеческого существования. Это вера, любовь, память и знания – то, к чему пришел, в конце концов, мишутка. Но для этого ему надо было превратиться в точку, стать ничем. И тогда уже четко убедиться, что знают, верят, помнят и любят.

А. А.: И здесь вот это движение наверх, оно может быть интерпретировано как возвышение героя над миром, над жизнью, над смертью. Он условно прошел путь жизни, он условно прошел путь смерти, и вот он сейчас оказывается над этим всем. В итоге он превращается в точку, но все равно он из этой системы координат выходит.

Ю. Д.: Надо было подняться на небо, чтобы стать ничем, но только тем самым можно сделать то, что можно сделать.

А. А.: Нужно пройти путь жизни, нужно пройти путь смерти. Пройден и тот путь, и другой путь, и это позволяет мишутке превратиться в точку. Но и позволяет подняться над всем и найти знание, веру, память и любовь. И там еще есть пятое с многоточием: «Значит кто-то там…» Получается, что ряд может быть продолжен какими-то еще однопорядковыми глаголами?

Ю. Д.: Весь парадокс в том, что однопорядковых глаголов мы уже не подберем к этой парадигме. Потому что выше этой парадигмы в человеческом существовании ничего нет. Что может быть выше знания, веры, памяти и любви? Здесь вариантов для продолжения не остается, а правильнее сказать – остается такое бесконечное множество вариантов продолжения, что даже нет смысла что-то конкретизировать. Потому что вот этот кто-то там и графическое многоточие, и проигрыш в звучащем варианте – все это указывает на то, что завершения как такового нет. Наконец, когда добираешься до неба, когда превращаешься в точку, когда становишься ничем, только тогда ты оказываешься, по большому счету, всем для кого-то.

Видимо, как раз речь идет о том, для чего мы живем – чтобы кто-то там узнал, поверил, вспомнил, полюбил. А еще ведь важно, чтобы и тот, кто сейчас живет, узнал, вспомнил, поверил и полюбил кого-то, кого уже, может быть, и нет, кто превратился в точку, кто уже по сосне добрался на небо. И пусть это даже абстрактный плюшевый мишутка. Может быть, действительно, одно из возможных прочтений – это прошедшее детство, давным-давно ставшее точкой. Но детство, о котором я знаю, в которое я верю, которое помню, которое люблю. Это мое детство! И тогда здесь получается своеобразная автокоммуникация. Плюшевый мишутка – это ипостась субъекта, и кто-то там — это тоже ипостась субъекта. Ведь субъект вполне может существовать в двух временах. Это субъект – я сейчас, и субъект – я в прошлом. Здесь возможна и такая интерпретация.

А. А.: А через Янку, через автобиографический текст, получается, действительно, коммуникативный посыл.

Ю. Д.: Это песенка не про Янку, это песенка для Янки. Само заглавие может провоцировать к тому, что идеальным исполнителем этой песни могла бы быть Янка. А раз исполнителем, значит, и идеальным субъектом, который может представить себя этим мишуткой и кем-то там. А может быть, наоборот, если Янка будет субъектом этой песни, то первичный автор будет вот этим кем-то там, который, когда вторичный автор споет эту песню, вспомнит, глянет, поймет, а в конце даже познает, поверит, вспомнит и полюбит. Получается, что здесь мы можем говорить о довольно-таки интересной и многозначной субъектной структуре, учитывая второе заглавие и первое. Потому что «Про мишутку» – это тоже отсылка к субъектной структуре.

А. А.: «Про» и «для» – вот эти два предлога оказываются очень важными и создают разные контексты. За счет этих контекстов получается многозначность субъектной организации.

Ю. Д.: Еще хотелось бы обратить внимание на одну строчку из раннего варианта: «Вооружен банкой из-под огурцов». Выглядит, как мне кажется, по сравнению с окончательной версией, как-то слишком абсурдно. Хотя образ очень красивый. Он очень самостоятельный. Даже не банка с огурцами, а банка из-под огурцов.

А. А.: Это та же пустота, как и дырка от бублика.

Ю. Д.: И еще «мыло» из ранней версии потом было заменено на «дулю». Но, что интересно, вот это мыло и банка из-под огурцов друг с другом неплохо коррелировали. В той же степени, в какой в позднем варианте коррелируют дуля и сломанный мостик перед