Поэтика Егора Летова: Беседы с исследователями - Юрий Викторович Доманский

три последних стиха могут быть проинтерпретированы и совершенно иначе с учетом их лексической структуры, но все равно нам ясно, что в конце качели продолжают лететь. И вот что еще интересно: когда мы говорим о качелях, мы в речи не употребляем слово «летят», у нас возникает привычная тавтология «качели качаются». У Летова же качели «летят». И неожиданным образом мы начинаем понимать, что это не совсем то, что мы представляли, ведь полет отнюдь не предполагает привычного маятникообразного движения.

О. Т.: Здесь, кстати, вспоминаются «крылатые качели», которые «летят, летят, летят». Может быть, есть какие-то пересечения? И здесь ведь другие значения, радостные…

Ю. Д.: Да, но песня «Крылатые качели» достаточно грустная, пессимистическая: «Детство кончится когда-то, // Ведь оно не навсегда». Все хорошее заканчивается. И видимо, уже в этой песне Евгения Крылатова на стихи Юрия Энтина введен мотив полета, что являет собой существенное отступление от привычной сочетаемости слова «качели». Качели качаются не взад и вперед, а движутся во времени.

О. Т.: Да, наверное, здесь нет видимого итеративного движения… А вот по поводу второй части песни у меня есть соображения, как раз связанные с продолжением сюжета, к которому я хотела бы сейчас вернуться. Как раз вторая часть сюжета предполагает выход из этой итеративности. Мы, конечно, не можем назвать ее совсем оптимистической, но она все же иная… Что происходит, когда тело уничтожается и распадается? Когда тело выносит, душу выметает, голову выжигает? А происходит вот что: уничтожается человеческая персональность и единичность. И все это маркирует второй этап инициального сюжета. Любой инициальный сюжет состоит, как минимум, из двух этапов. Через разрушение, через преодоление последней экзистенциальной границы – смерти – наступает слияние с миром. Оно не маркируется позитивно ни в коем случае, потому что оно связывается с деструкцией и распадом. И здесь мне кажется любопытной сама водная семантика слияния, связанная со значением растворения. Фактически, мы наблюдаем реализованную метафору, они очень часто встречаются у Летова, когда переносное значение понимается прямо, и слияние с миром трактуется в буквальном образном ключе. Мы видим, что после смерти тела с миром сливаются, текут… И эту текучесть в песне «Прыг-скок», во второй ее части, мы наблюдаем – «прохудилась кожа // кап-кап // кап-кап», «брось свечу в ручей // пусть плывет воск», «вода играет // воск плывет // дитя умирает», «струилась струя» и так далее. При этом важно, что в исполнении вторая часть резко отграничена от первой. В студийном варианте первая «отбита» от второй своеобразной «паузой», где мы слышим тихую женскую подпевку. В концертном варианте эта отбивка тоже присутствует. Там, правда, сам Летов подпевает. Таким образом, вторая часть песни, разыгрывающая вторую часть инициального сюжета, противопоставлена первой части песни, где, соответственно, была первая часть инициального сюжета. И вот от этой второй, заключительной части, если мы воспользуемся нашей железнодорожной метафорой, «едут поезда» совсем к другим произведениям. В первую очередь, конечно, нужно вспомнить «Офелию», которая была написана спустя год, в 1991-м. В контексте инициального сюжета понятно, почему Летов обращается к этому, довольно неожиданному образу. Не потому, что для него важна пьеса Шекспира сама по себе, но главным образом потому, что шекспировская прецедентная ситуация содержит семантику текучести, важную для Летова, когда тела после смерти теряют свою стационарность и сливаются с миром, становятся растворенными и текучими. То есть Летов не столько исходный текст подключает через шекспировскую цитату, сколько наполняет эту цитату своими смыслами. Так вот эта тема текущего тела появляется не только в «Офелии», но и в других произведениям, которые были написаны после песни «Прыг-скок». Это и «Царапал макушку бутылочный ноготь…», где «гневные прадеды славно сочились» и давали «прозвища река ручьям». И «Реанимация», где возникает некто, «Текущий Повсюду». При этом во всех случаях тема текучести и растворения связана со смертью физического тела. Однако и до песни «Прыг-скок» мы встречаем эту мотивную связку в произведении «Вспыхнуло в полночь», где «дедушка мертвый» «течет восвояси» – здесь тема смерти-течения также присутствует. То есть на выходе получается, что в отдельных текстах, которые я перечислила, начиная от «Насекомых» и заканчивая «Реанимацией», этот сюжет представлен разрозненно, в отдельных своих частях, а в песне «Прыг-скок» он дан емко, глобально и целокупно. Попутно отмечу еще один момент, касающийся того, что эта вещь сыграла некую переломную роль. Если мы посмотрим на тексты, которые дают разные части упомянутого сюжета, то мы увидим, что первая часть, отрицательная, связанная с деструкцией тела, разыгрывалась в текстах, написанных до песни «Прыг-скок», а вторая, связанная с текучестью – в тех, что после. И у меня есть такая идея: может быть именно этот альбом маркирует переход от отрицания к утверждению некоего онтологического идеала, смысла, связанного с попытками выйти к каким-то ценностям, сопряженным с внутренним постижения бытия.

Ю. Д.: Да, Летов по поводу этого альбома сказал: «Вкупе с „Русским полем…“ это, наверное, моя самая любимая, ответственная, выстраданная, немыслимая и дорогая мне работа. Создав эту штуку я снова „вышел за флажки“, за свои собственные, во всяком случае, флажки. Я особенно имею в виду заглавный опус». Причем эта оценка (она относится к 1990 году) в более поздних высказываниях не сильно изменилась. То есть сам автор осознавал не просто уникальность этого альбома и конкретно заглавной песни, он осознавал, что ею завершается какой-то предшествующий этап и начинается новый. А в связи с водой мне представляется, что здесь мы не можем обойти вниманием очевидное на тот момент влияние поэтики Янки Дягилевой, у которой воды чрезвычайно много и в очень похожих трактовках. И то, что здесь возникает этот магический процесс гадания – «брось свечу в ручей // пусть плывет воск» – это будет связано с одним из самых знаменитых произведений Летова, с песней «Офелия». Не так давно мы беседовали по поводу этого текста с Юлией Моревой и касались того самого мотива текучести Офелии, который явно выбивается из общего контекста песни своей кажущейся абсурдностью: «Офелия текла через край». Конечно, смотрели на этот мотив через призму шекспировского образа, но в то же время прекрасно понимали, что здесь речь идет не только и не столько о Шекспире, сколько о совершенно иных сферах, связанных и со временем и пространством, и с человеком телесным и духовным. Что касается песни «Прыг-скок», то, действительно, получается, будто она распадается на части. Наверное, по-другому невозможно, учитывая время ее звучания, но при этом части не вступают в конфронтацию друг с другом. Они создают единый целостный текст, который мог бы и