Поэтика Егора Летова: Беседы с исследователями - Юрий Викторович Доманский

О. Т.: Да, здесь есть некоторый элемент лозунговости. Возможно, уход от жесткой эго-позиции может объясняться биографически-когнитивными вещами, связанными с тем, что Летов отрицал всякую устойчивость и стационарность. Это хорошо видно в его интервью. Поклонники иногда уличали его в противоречиях самому себе – вы, мол, раньше говорили так, а теперь эдак – на что он неизменно отвечал, что люди не равны сами себе, они постоянно меняются, это нормально. Фактически мы здесь снова сталкиваемся с той же самой текучестью, но на ином, уже биографическом уровне. И вот эта текучесть объясняет отсутствие эго. Ведь что такое эго? Эго – тюрьма. Здесь, кстати, можно вспомнить и Артюра Рембо, который отрицал эго и говорил, что «поэт делается ясновидцем путем долгого безмерного и обдуманного расстройства всех чувств». Эго – тюрьма и граница, а анархия – преодоление этой границы. Но речь не о политической анархии, а онтологической, экзистенциальной, если угодно. Отсутствие субъекта связано также и с тем, что у Летова постоянно меняются психические состояния, они как будто слабо фиксируемы, не привязаны к какому-то центру. То есть автор сосредоточен на самих состояниях, а не на том, условно говоря, сосуде, который эти состояния содержит. Не на точке сборки, а именно на мельчайших ощущениях, атомах восприятия. Любопытно, что эта тенденция прослеживается в авангардном искусстве ХХ века, как в отечественном, так и в зарубежном. Об этом в свое время замечательно писала Вирджиния Вулф: «Сознание воспринимает мириады впечатлений… Жизнь – это не серия симметрично расположенных светильников, а светящийся ореол, полупрозрачная оболочка, окружающая нас с момента зарождения сознания до его угасания». И задача художника как раз и состоит в том, чтобы этот ореол запечатлеть. Кроме того, такой текучий субъект опять же объединяет тексты Летова с архаичными сочинениями, ведь выраженная субъектность – это довольно позднее приобретение литературы. У С. Н. Бройтмана в «Исторической поэтике», кстати, приведен один архаичный текст такого рода, где эго-субъекта еще нет, он синкретичен, где речь «не говорит о героях, но как бы говорит героями». И этот архаичный персонаж оказывается множественным, вещающим от имени самого бога. Как здесь не вспомнить самого Летова, который пел: «Я не настолько нищий, чтобы быть всегда лишь самим собой //И меня непременно повсюду несметное множество целое множество». А в «Танце для мертвых» он утверждал, что сквозь человека «смотрит Бог». Такой взгляд на мир предполагает, что в текстах дается одновременно некоторое количество точек зрения, нет единственной, нет субъекта, который являлся бы ее носителем. Это не линейная, привычная нам перспектива, а обратная, характерная, кстати, и для детского рисунка, и для авангардной живописи, которую, как известно, Летов ценил. Именно поэтому отсутствие субъектного начала – важнейшая характерная особенность летовского мира, которая явно выражена в песне «Прыг-скок» через два сильных образа – качелей без пассажиров и тела, которое движется само по себе.

Ю. Д.: Да, у Летова есть синкретический субъект, в том его самом бройтмановском понимании. Прекрасный пример – знаменитая песня «Про дурачка», где сначала дурачок выступает как явный объект, а потом оказывается субъектом, эксплицированным прямыми местоимениями первого лица. Конечно, мы все же не можем сказать, что это бессубъектная лирика, она имеет субъекта, но не эксплицированного. И эта не-экспликация субъекта в песне «Прыг-скок» особенно заметна: там по большому счету нет представленного человека. Встречаются отдельные элементы («дитя умирает», «старичок поет»), возникают обращения к некоему адресату («сядь на лесенку», «сбрось свой облик // загаси огарок // принимай подарок»), но это все нам не дает представления о каком-то конкретном человеке, к чему мы привыкли в литературе и, конечно, в лирике. То есть когда мы читаем какое-то традиционное стихотворение, мы, даже если оно организовано на субъектном уровне вот этим типом не присутствующего эксплицитно автора-повествователя, все равно видим в происходящем какого-то человека, потому что он так или иначе будет представлен. Здесь он не представлен, но парадоксальным образом мы его прекрасно представляем, то есть это какая-то совершенно уникальная поэтика, когда действительно через состояния нам передаются ощущения носителя этого состояния. И возможность в слове, в напечатанном или в звучащем, передать ощущение – вот в этом, конечно, и заключается уникальность этой песни, да и, наверное, уникальность всего Егора Летова.

О. Т.: Я абсолютно солидарна. Более того, вопрос о передаче ощущений смыкается с самим способом использования словесного материала. В этой песне и в других текстах эти техники восходят к русскому авангарду, как уже отмечали Алексей Черняков и Татьяна Цвигун в своих статьях, а также Елена Авилова в своей диссертации. Там мы встречаем, наряду с традицией самовитого слова, представление о слове как о некоем субстрате, который способен прямым образом передавать ощущение. Эта функция является первичной. Слово в авангарде оказывается таким химическим проявителем, с помощью которого в растворе воображения проявляется целостный чувственный образ. Оно оказывается вспомогательным способом для вытаскивания этого образа, оно как бы удочка, сеть, которую мы забрасываем и достаем образ. В этом смысле слова, нашего языка, обычного языка, как говорил Летов в одном из интервью, «необходимые костыли». Я хорошо помню свои личные впечатления от первой встречи с текстами Летова. Помню, что испытала состояние вынужденной алекситимии, когда ты что-то такое чувствуешь, но выразить словесно этот поток ощущений не можешь. И мне стало ужасно интересно, как Летов это делает. С помощью каких средств? Ведь ему удается передать очень тонкие ощущения, которые мы не можем точно обозначить, но можем как-то сгруппировать в категорию под тэгом «странное». И вот он это делает виртуозно, с помощью разнообразных языковых сдвигов, семантических, синтаксических и звуковых деформаций. То есть он задействует весь арсенал суггестивной поэзии, о которой мы говорили в самом начале нашей беседы.

Ю. Д.: Получается, что в его тестах следуют друг за другом короткие «странные» фразы. Странные, прежде всего, своей отрывочностью и недоговоренностью. Так передается какой-то маленький сегмент психологического состояния. Вслед за ним другой сегмент, еще один, еще, еще, еще… Но постепенно, благодаря нанизыванию этих сегментов друг на друга, мы погружаемся в то состояние, которое, собственно, и транслирует поэт. Возьмем хотя бы начальный, по сути, сегмент, где неожиданным образом начинают соотноситься признаки внешнего мира и состояния человека, который не назван, не обозначен: «Горло высохло // Ветка намокла // Ветка намокла // Канава распухла // Дармовою влагой // Стоячей водичкой // Стоячей водичкой // Да черной судорогой