Поэтика Егора Летова: Беседы с исследователями - Юрий Викторович Доманский

// Пальцы свело // Голову выжгло // Тело вынесло // Душу вымело // Долой за околицу // Долой за околицу // Выбелило волос // Выдавило голос // Выпекло морщины». И все эти сегменты по понятным причинам разворачиваются во времени, то есть это неживописное полотно, которое мы можем увидеть сразу, но они, тем не менее, выстраивают невероятно целостную картину, за которой и стоит авторское мироощущение. То есть Летову удается через нанизывание друг на друга коротких сегментарных фраз, передающих состояния человека и мира, воссоздать катастрофическое положение человека в мире и мира по отношению к человеку. Хотя человека здесь, как такового, нет. И мира во всей его красе мы тоже не видим, только какие-то либо мельчайшие координаты: «ветка», «канава». Либо какие-то крайние его проявления: «под землей», «на облаке», «ниже кладбища», «выше солнышка»… Однако мы понимаем, что это и есть мир, и что это и есть человек в этом мире. Но в песне присутствует и прямая экспликация временных координат. Казалось бы, перед нами некое состояние, движущееся в пространстве, между какими-то его невероятными крайностями, но при этом мы видим, что «заплясали часы // прыг – секунда // скок – столетие».

О. Т.: Эти временные сдвиги также вписываются в рамки суггестивно-экстатической поэзии. Есть известный факт: при очень сильных эмоциональных стрессах у нас время начинает течь по-другому. Оно либо останавливается и возникает острое переживание мира, либо же движется какими-то отрывочными фрагментами, скачками. В этой связи, мне кажется, что в песне «Прыг-скок» запредельное пространство соотносится и с таким же особенным, запредельным временем. При этом время не развертывается последовательно, как и пространство. Видимо, здесь задействуется тот же принцип качелей, когда есть странная итеративность, мне, кстати, не совсем понятная.

Ю. Д.: В этом как раз и заключается невероятный смысл парадокса. Я бы даже сказал абсурдный смысл: перед нами возникает бессмысленное движение пустых качелей, что может быть более абсурдным? Но по ходу песни эта бессмысленность неожиданным образом оказывается принципом существования всего нашего мира по всей его полноте.

О. Т.: Кстати, смотрите, в песне «Солнцеворот» мы также встречаем сочетание темы времени и принципа маятника: «Маятник качнется в правильную сторону //И времени больше не будет». Видимо, это колебательное пространственное перемещение связывается с временными срывами.

Ю. Д.: Причем отсутствие времени по большому счету есть в движении прыг-скок – «прыг – секунда // скок – столетие». Вернее, даже не отсутствие времени, а отсутствие смысла во времени. Может быть, время и есть, но в нем нет никакого смысла, когда у нас существование в полете качелей. После того, как время «попрыгало», мы сталкиваемся вот с этой самой идеей того, что должно случиться с маятником – «остановились часы // сгинуло время». То есть сама идея отсутствия времени носит здесь предельно глобальный характер, это констатация того, что времени нет как такового. Нет и нет, что теперь с этим делать? И так понятно же, что и с ним плохо и без него…

О. Т.: Таким образом, если мы вернемся к сюжету, то его базой становится выход за все онтологические пределы: за пределы пространства, за пределы времени. А целью этого выхода становится пребывание в некоем состоянии, внеположном по отношению…

Ю. Д.: …к действительности. Да, именно так. То есть мы возвращаемся к той ранней констатации: «Я летаю снаружи всех измерений». Привычный нам человек существует в привычных нам координатах пространства и времени. Летов же показывает, что человек, напротив, существует не в них, а в каких-то своих координатах, находящихся за пределами пространства и времени, в которых нет привычного нам хронотопа, а есть только то самое состояние, впечатление от которого транслирует нанизывание коротких фраз, формул, в которых вроде бы даже и нет человека как такого, но мы понимаем, что каждый из нас находится в этом состоянии. Отсюда и такое необычное восприятие этой песни, воздействие которой мы можем сравнить с магией, с актуализацией каких-то подсознательных структур. Ну а как это сделано мы и пытаемся показать. Мы видим, что отдельные словесные сегменты, может быть, сами по себе не очень интересные, часто даже носящие характер каких-то почти штампов, но, тем не менее, когда они оказываются вместе и функционируют в едином речевом звучащем потоке, мы неожиданным образом понимаем, каким образом получился этот магический эффект.

О. Т.: Я недавно была на конференции в Смоленске, посвященной точным методам исследования текста, и слушала очень интересный доклад Т. В. Скулачевой о нейропсихологических исследованиях поэзии. Был обработан целый массив поэтических текстов на разных языках и выделены некоторые ключевые параметры, универсалии суггестивного текста. И все эти параметры, которые им удалось вытащить из огромного материала, удивительным образом демонстрирует и поэзия Летова. Этот исключительно интересный факт требует, я думаю, дополнительного исследования. И все эти вещи мы видим в песне «Прыг-скок» в очень концентрированном виде. В этом смысле текст не только транслирует некоторые значения, он суггестирует их, заставляет человека не размышлять о неких ощущениях, а самым прямым образом переживать их. Это сила настоящей поэзии.

Ю. Д.: Эта сила поэзии, полагаю, создается в процессе ее создания. Мы отчетливо видим, как художник-творец оказывается способен не просто пережить некоторое состояние, но транслировать его, а это далеко не всякому дано. Дано только каким-то сверхгениям, которые могут в этот речевой поток – не говорим здесь сознательно или неосознанно – вложить невероятные смыслы, которые воздействуют при восприятии на слушателя или читателя таким образом, что он начинает переживать это состояние как собственное. Поэтому отсутствие эксплицированного субъекта делает субъектом этой песни любого человека, который подпадет под магию текста. Слушатель может подписаться не просто под каждой фразой, а под всей песней, как некой системой, представить свою жизнь, свое бытие, отрефлексировать его именно как полет качелей, которые летели, а не качались, как мы привыкли. Получается, что образ, который в первом же стихе начинает этот текст, и дальше продолжает развертываться до такой степени, что каждый человек уже представляет мир этими самыми пустыми качелями. И эти пустые качели указывают на то, что в этом мире человеку нет места, что человек находится где-то за его пределами, где-то снаружи. Но при этом он не оказывается наблюдателем как это ни парадоксально, он оказывается составной частью этого мира, он будто бы репрезентирует то самое «нераздельное-неслиянное» существование. Вот, пожалуй, и все. Текст – он большой, можно о каждой фразе долго говорить, но наша задача была взглянуть на него как на некую целостность.