Поэтика Егора Летова: Беседы с исследователями - Юрий Викторович Доманский

в тексте есть такие слова: «Офелия текла через край». С одной стороны, представляется некий сосуд, из которого вытекает, переполняя его, некая жидкость, в составе которой его покидает и Офелия. Но этот «край» упоминается в начале песни, то есть рядом с тем местом, в котором впервые говорится о сне. Где-то здесь и происходит ее переход в другой мир: до этого ничего не говорится о каких-то действиях Офелии. До этого она только «смеялась во сне». По-моему, это с внешней точки зрения говорится, с которой видно, что Офелия спит.

Ю. Д.: Но ведь здесь и двоякое значение слова «сон». Может быть, она смеялась, находясь в своем сне?

Ю. М.: На мой взгляд, в первой строфе это именно внешняя точка зрения, а вот в последней уже внутренняя. Офелия как будто входит в этот сон, но не выходит из него, остается там. Если в первый раз она смеется во сне, и это видит какой-то сторонний наблюдатель из предположительно «своего», привычного мира, то в последней строфе после слов о смехе следует упоминание «усталого беса», персонажа из чужого мира. Чему она смеется там, в этом мире, в последней строфе? Тому, что дареные лошадки разбрелись? Тому, что бес устал?

Ю. Д.: Причем в начале понятно, чему она смеется. В «бумажном» варианте текста видно, что после первого стиха стоит двоеточие, то есть смеется Офелия, увидев «пузатого дрозда» и «мохнатого оленя».

Ю. М.: А в последней строфе они заместились «усталым бесом» и «ракитовым кустом». Ракитовый куст, плакучий, должен на мысли о слезах и смерти наводить: «В чистом поле под ракитой богатырь лежит убитый». А Офелия вместо этого смеется. И бес усталый где-то рядом с кустом. Ему, вообще-то, должно быть радостно, что там кто-то оказался и что кому-то грустно, а он вместо этого изображен усталым.

Ю. Д.: И более того, ни усталый бес, ни ракитовый куст, в отличие от пузатого дрозда и мохнатого оленя, смех вызвать не могут – по крайней мере, в том словесном наполнении, в котором они даны здесь.

Ю. М.: Я бы еще отметила, что пузатый дрозд и мохнатый олень – это едва ли не единственные образы в песне, которые никак не «исковерканы». Это персонажи, которые могут обитать и в реальном мире. Определения, которые их описывают, к ним подходят, здесь ничего не поменяно местами. А вот все остальное, что следует за дроздом и оленем, уже описывается совсем иначе.

Ю. Д.: Да, с позиций нерелевантности определений относительно определяемых слов и нерелевантности словосочетаний относительно даже друг друга. Но такая нерелевантность элементов вообще характерна для художественного мира Летова. У него мир строится на нерелевантности элементов. Таково авторское мироощущение. Оно очень изломано внутри, но именно потому оно очень цельное. Вот что интересно: текст песни не разрывается, не уничтожается оксюморонами. Парадокс: казалось бы, текст должен рассыпаться, а он очень цельный.

Ю. М.: Такое ощущение, что создается мир, для которого это и есть основной принцип существования. Иначе мир разрушится, если этого не будет. Его цельность именно в этом, именно поэтому он не рассыпается, поэтому здесь нет ничего лишнего (в пределах этого текста). Так что меня это не очень удивляет, а удивило бы другое. Есть вполне традиционные сюжеты о том, как кто-то видит сон, а потом просыпается и переносится обратно в свой мир. Вот меня бы удивило, если бы у Летова в начале песни шли оксюморонные словосочетания, а в конце – обычные. Например, если бы в первой строфе были бес и куст, а в последней – дрозд и олень, то я бы предположила, что они появились потому, что Офелия проснулась. Тогда бы это была история о том, как героиня пробудилось и волшебный мир сна разбился. А в песне этого не происходит, эта чудесная реальность не распадается, мы вместе с героиней не выпадаем обратно в привычный мир.

Ю. Д.: Это очень важный момент, что мы не выпадаем из этой реальности обратно. Мы вместе с Офелией настолько плотно входим в нее, что пути назад нет и быть не может. Получается, что сон – это то, что наступает на краю жизни. Офелия протекла через этот край, оказалась за пределами, а оттуда, как известно, уже не возвращаются.

Ю. М.: И дареные лошадки на все четыре стороны разбрелись.

Ю. Д.: И еще вот этот финал – «попробуй поймай» – единственное в тексте прямое обращение к адресату. Оно, конечно, может быть рассмотрено как риторическое, но чисто грамматически это все-таки обращение к некоторому адресату, которого, возможно, субъект – пусть даже не эксплицированный – хочет проверить на «слабо».

Ю. М.: Между прочим, если слушать разные концертные и студийную версии, то на последней записи с альбома Летов никак не подчеркивает, не выделяет голосом эти слова, а наоборот очень спокойно их произносит. А вот в концертных версиях они часто звучат именно как заключительная высокая и громкая нота, напряженная, будто он напрямую обращается к слушателю, голосом выделяя призыв.

Ю. Д.: Это очень важно в связи с коммуникативной природой концерта. По-видимому, на концерте Летову важно непосредственно обратиться к слушателю, чего нельзя сделать на студийной записи, которая представляет собой, скорее, автокоммуникацию. А здесь – прямое общение со зрителем, со слушателем, с реципиентом. И еще один момент, который нельзя пропустить – это время. По большому счету, время текста течет по мере того, как проплывает Офелия, но при этом есть и прямая экспликация времени во фразе: «Стремительно спешили, никого не таясь, часы в свою нелепую смешную страну». Как можно расшифровать эту категорию времени? Почему она для нас важна? А потому, что у нас есть претекст, и это «Гамлет» Шекспира, в котором время, как мы знаем, не просто действующее лицо, а та могучая движущая сила, которая и создала трагедию. Мы знаем, что у Гамлета единственный противник – это время, и принц прекрасно понимает, что со временем ему никак не совладать. Но, даже понимая это, зная, что потерпит поражение, он совершает то, что должен совершить. Гамлет рефлексирует по этому поводу, он очень умен и знает, что время победить нельзя. Вот здесь, как мне кажется, эта идея воплощается со всей очевидностью, потому что часы «стремительно спешили, никого не таясь». Если и есть какая-то сила в этом мире, то это часы, время…

Ю. М.: Ну, конечно, то, что часы спешат «в свою нелепую смешную страну» зарифмовано с тем, как Офелия смеется во сне. Сколько надо