Поэтика Егора Летова: Беседы с исследователями - Юрий Викторович Доманский

центра во все стороны пространство расширилось внезапно, и непонятно, как теперь найти ориентиры. Если прежде ориентиром был восток и какие-то предметы, которые видит Офелия или мы, следя за ней взглядом, то теперь даже непонятно, куда смотреть. Мы только успеваем мельком увидеть ракитовый куст и неизвестно почему усталого беса, а также вот это огромное пространство. По большому счету, лошадок мы тоже не видим, они разбрелись, в этом и трудность – как их поймать, если неизвестно, где они находятся. Но такого огромного пространства, подразумевающего все четыре стороны, в песне прежде не было. Был, правда, лифт на запредельный этаж – в вертикаль, но им в песне, кажется, все же никто не пользуется в изображаемый момент.

Ю. Д.: Тогда получается, что и выхода в вертикаль не было, потому что лифт невидимый, а этаж запредельный. Так что и лифт, и этаж – это, скорее, фантомы. А вот лошадки, действительно, разбрелись, и эта концовка замечательно характеризует мир как таковой. Но интересно все же то, что это случилось на заре…

Ю. М.: Итоговое событие с лошадками происходит на заре, которой мы ожидаем на протяжении всего текста, поскольку мы знаем, что ночью Офелия плывет на восток. И вот в момент встречи зари мы наблюдаем странную вещь: ничего уже на самом деле нет в поле зрения, поскольку лошадки разбрелись, но важно, что заря все же неизбежно наступает и освещает мир, в котором находятся усталый, по-видимому, поверженный бес и смеющаяся Офелия. Но непонятно, где именно она в этот момент находится.

Ю. Д.: И, конечно, важно, что лошадки через уменьшительно-ласкательный суффикс субъективной оценки соотносятся с билетиком, с трамвайчиком, с тропинкой…

Ю. М.: Да, еще эти лошадки вызывают ассоциацию со сказочными всадниками, которые приносят времена суток в русских народных сказках. Важно то, что эти лошадки оказываются в тексте рядом с маркером времени – на заре. Так что, думаю, здесь тоже есть мифологическая, фольклорная ассоциация.

Ю. Д.: Тем более что и словосочетание «дареные лошадки» восходит к известной поговорке про дареного коня, которому, как известно, в зубы не смотрят. А здесь, как это часто бывает в художественном мире, эта поговорка опредмечивается, возвращается ее реальный смысл. Мы понимаем, что она, прежде всего, используется в переносном значении, но в то же время здесь дареные лошадки – вполне реальные персонажи. Получается, по большому счету, что путь Офелии завершился…

Ю. М.: Видимо, да.

Ю. Д.: Наверное, завершился тем, что она потеряла средство передвижения? Хотя до этого она плыла и про лошадок речи не шло… Но вообще у Летова часто финалы еще более парадоксальны, чем тексты, им предшествующие. Мы ожидаем чего угодно, только не очевидной релевантности финала предшествующим событиям.

Ю. М.: И здесь не случаен повтор в первой и последней строфах именно эпитета «далекая» в описании Офелии. Далекая по отношению к чему? Кажется, что сам сюжет, связанный с Офелией, заканчивается на словах про невидимый лифт. А когда после этого снова возникает далекая Офелия, то ее как будто уже нет, как нет и этих лошадок. «Времени больше не будет». Удачно завершение, эти последние четыре стиха. Они и в тексте, и в песне явно отграничены от всего остального. Это итог всей истории: ничего не остается, все расходится и разлетается в разные стороны. Остался только усталый бес и ракитовый куст. И Офелия, которая «смеялась во сне». Где этот сон? Может, она уже вернулась в реальность? А может, она на запредельном этаже? Во всяком случае, тут не описаны действия Офелии, подобные тем, которые встречались в строфах, где шла речь о передвижении героини. Мы больше не видим, что она плывет, течет или движется. Здесь наблюдается какой-то возврат к начальной точке, которая, как мы говорили, наиболее реалистические маркеры имеет…

Ю. Д.: Но, пожалуй, возврата все же не происходит, скорее, это отход от этой точки в какую-то запредельную даль…

Ю. М.: Тут важна категория невидимости. Этот самый невидимый лифт переносит тебя на запредельный этаж, но ты становишься невидимым, тебя больше нет. Ни Офелии, ни лошадок. И только бес, который устал их ловить. Все в лифт заходят и исчезают.

Ю. Д.: Выходит, что в итоге не будет ни только времени, но и вообще ничего. И, наверное, именно в этой связи целесообразно вернуться к той самой фразе Летова, где он говорит, что «Офелия» – наверное, одна из самых знаковых, ярких и концептуальных его песен – была сочинена во время работы над текстом «В блокадном Ленинграде не спешат часы». Мы теперь понимаем, что есть прямая цитатная отсылка к «Офелии», отсылка, которая соотнесена с часами. В «Офелии», как мы помним, часы «спешили, никого не таясь», а в сильной позиции этого стихотворения… Это именно стихотворение, а не песня, датируемое 1995 годом. Откуда такая разница? Мы помним, что «Офелия» датируется 1991-м, а тут 1995й, хотя сам Летов говорил, будто тексты создавались одновременно. Видимо, в 1995 году текст был доработан и автор поставил дату последней редакции, как это часто бывает. И вот, в стихотворении, в первой строке – «в блокадном Ленинграде не спешат часы». Там, в мире Офелии, в мире за гранью, за пределом, в мире оксюморонном, но очень позитивном, часы «спешили, никого не таясь», а вот в блокадном Ленинграде они не спешат, и мы понимаем, что этот мир противопоставлен миру Офелии уже на уровне решения времени. Сам же текст организован достаточно интересно, по принципу системы отрицаний.

В блокадном Ленинграде не спешат часы

Зато звенят струны – гляди не оглохни

Смотри не сорвись со своей тишины

В этих строках эксплицирован адресат, к которому обращен текст, он эксплицирован в дальнейшем местоимением второго лица. Но дальше почти весь текст – это отрицание. В нескольких строках объясняется, что не есть то, что в блокадном Ленинграде не спешат часы. В основном идут разного рода номинации, очень разные. После всех этих номинаций все-таки возникает момент, который характеризует то, что в блокадном Ленинграде не спешат часы:

То – смутное это, трижды-бродячее

стократно-невнятное

С того самого прославленного бережка.

Не думаю, что это какой-то очень внятный ответ, но это тоже отсылает к «Офелии». Последнее слово стихотворения «В блокадном Ленинграде не спешат часы» – это «бережок». Офелия тоже с бережка вошла в эту реку, в которой закончила свое земное существование, если иметь в виду шекспировский текст-источник.

Ю. М.: Может