Поэтика Егора Летова: Беседы с исследователями - Юрий Викторович Доманский

сверхтексте. Он слышит голос, он слышит мелодию, он, вероятно, слышит рефрен, потому что рефрен не слышать невозможно, учитывая, сколько раз он повторяется в песне. При этом сами куплетные части для него, до определенного момента, не более чем набор не сильно связанных друг с другом и не сильно наделенных значениями формул. Это, в общем-то, характерно. И мы все не раз сталкивались с точкой зрения, что художественный мир Летова – набор бессвязных формул. Что он состоит из неких заклинаний, а если начнешь в них вдумываться, то ничего не увидишь, потому что там ничего нет. Но при этом существует и другая точка зрения, согласно которой, если начать вдумываться в летовские фразы, то увидишь за ними большие и глубокие смысловые пласты. Именно вторая точка зрения подтверждена многими исследованиями, содержащими аналитические интерпретации текстов песен Летова. Доказывается, что в этих текстах есть глубокий смысл, что это очень связные, очень гармоничные системы, что это настоящая поэзия, Поэзия с большой буквы, русская Поэзия. Поэзия, конечно, нетрадиционная, но и возможна ли традиционная поэзия на рубеже XX и XXI веков?! Конечно, она будет нетрадиционной, это новые поэтические формы, новые художественные формы для воплощения мироощущения отдельно взятого гения. И действительно, Летов в нескольких интервью настаивает: «Это одна из самых мрачных моих песен, если не считать „Реанимации“». Или: «Две самых страшных песни у меня в этом цикле заглавные „Реанимация“ и „Долгая счастливая жизнь“». Это опять он все к тому, что интервьюеры его как-то пытаются вывести на фильм Шпаликова, а он говорит, что нет, что он сам лежал в реанимации, и там было вот такое. Еще одна цитата из Летова по этому поводу, она, как мне кажется, важна в плане комментария, эти слова как бы сводят вместе все эти авторские интерпретации собственного текста, исходя из истории его создания: «Песня сочинена после реанимации. Возникла ситуация, что физически дальше продолжать употреблять алкоголь, наркотики и так далее просто будет уже невозможно, потому что это будет связано просто со смертью конкретно меня, моих друзей и любимых. И я представил, что будет, если этого не будет. И написал одну из самых страшных и кошмарных песен: „Долгая счастливая жизнь, // Это то, когда праздников нет, // Каждый день праздников нет, // Это будет долгая счастливая жизнь!“ Это страшно». Летов старается в своих авторских интерпретациях донести до слушателя, что песня страшная, а слушатель сопротивляется. Мы в принципе уже поняли почему. Потому что, с одной стороны, слушатель не хочет вдумываться в слова, с другой, он слышит приятную мелодию и приятное исполнение, с третьей, он воспринимает постоянно повторяемый, вбиваемый в голову рефрен «долгая счастливая жизнь». Никакой иронии в произнесении этих слов нет. Они пропеваются вполне красиво и мелодично. И если оставить все так, то песня, действительно, о том, что эта жизнь долгая, а главное – счастливая. Но мы же видим, что все не так. Не только в авторской интерпретации, но и в самой песне. И вот поэтому меня как-то даже покоробило, когда Вася Обломов назвал свой альбом «Долгая несчастливая жизнь», словно он попытался противопоставить свою концепцию летовской. Хотя у Летова в словосочетании «долгая счастливая жизнь» скрывается как раз несчастливое бытие. А Вася Обломов этого не понял и назвал «несчастливая». По большому счету, он ничего такого не сделал, кроме того, что до неприличия обнажил летовский прием в своем непонимании этого приема.

А. П.: Но кроме того, мне кажется, Летов в этой песне перешел, как он сам говорит, с какого-то индивидуального уровня на уровень метафизической несудьбы. У него, я опять вернусь к этой мысли, «долгая счастливая жизнь» – это не биографическая коллизия, а универсальная особенность человеческого бытия вообще.

Ю. Д.: И если говорить об этой универсальности, об этой обобщенности, то куплеты очень сильно на нее работают даже своей структурой. Мы уже заметили, что в куплетных частях субъект не эксплицирован. Это распространенныый прием и просто в лирике, да и в поэзии Летова он часто встречается. Но здесь есть еще одна особенность: в песне практически полностью отсутствуют глаголы, идут сплошные номинации. Все куплетные части здесь показательны. Некая лозунговость начала первого куплета:

потрясениям и праздникам – нет

горизонтам и праздникам – нет

вдохновениям и праздникам – нет, нет, нет, нет

И начало последнего куплета.

искушениям и праздникам – нет

преступлениям и праздникам – нет

исключениям и праздникам – нет, нет, нет

Это напоминает какие-то плакатные слоганы. Но все дальнейшие фразы могут складываться в общую систему характеристики мира и человека в нем. Вот что меня удивляет в этой песне, причем не просто удивляет, а даже пугает, когда начинаешь в это вдумываться. Летов идет здесь, конечно, по своей привычной стезе создания оксюморонов, когда в едином словосочетании встречаются слова с противоположным значением. И более того, он любит сочетать гиперболы и литоты. Для этой песни очень характерный прием. Хотя если мы посмотрим на каждую из этих формул, то мы увидим, что, несмотря на их оксюморонность, несмотря на сочетание гипербол и литот, все равно получается, что все плохо. Казалось бы, оксюморон вообще строится на сочетании, если говорить совсем просто, хорошего и плохого, позитивного и негативного. И у Летова он зачастую так и организован, но почему-то получается в общем знаменателе плохое. Какой-то страшный парадокс Летова. И более того, этот общий знаменатель ведет не к тому, к чему он должен вести согласно интенции. На основе этой интенции мы пришли к выводу: песня должна как-то выводить на уровень вот такого быта. Настала такая обыденность, которая для субъекта страшна, потому что субъект не хочет жить обыденно, жить как все; субъект хочет выделяться, хочет жить так, как хочет. Эта обыденность будет длиться долго, долго, долго. Но получается, что в привычном понимании обыденность – это какие-то серые будни, одно и тоже изо дня в день, скучно, ничего. Праздников нет, вдохновения нет, искушений нет, преступлений нет, ничего нет. Ничего не происходит. Но у Летова эта обыденность наполнена какими-то страхами. По сути дела, в каждой формуле – страх. «Безрыбье в золотой полынье», – вроде бы золотая полынья представляет собой нечто, приносящее счастье и благополучие, но нет, «безрыбье». «Вездесущность мышиной возни», – эта формула сама по себе страшна, потому что «мышиная возня» – это, конечно, литота, это фразеологизм, в переносном значении, и вдруг – «вездесущность»! Вот он тоталитаризм в чистом виде!