Поэтика Егора Летова: Беседы с исследователями - Юрий Викторович Доманский

А. П.: Обращает на себя внимание некое противоречие относительно той интенции, о которой Летов говорит в интервью. Если верить этой авторской версии, то песня – про превращение жизни в серые будни, неприглядность которых связана с отказом от наркотиков. Но, по сути, там есть несколько формул, которые выводят это состояние за грань не только будничной повседневности, но и жизни вообще. Те же «злые сумерки бессмертного дня» или «в гробовых отдаленных домах, в непроглядной ледяной тишине». Речь идет о некоем посмертном состоянии, и даже сложно сказать, насколько это метафора.

Ю. Д.: В мотив смерти добавляются и «беспощадные глубины морщин» и «марианские впадины глаз». Получается, что обыденная жизнь – это по большому счету смерть, уход. Вспоминается концепция «искусственного рая» Шарля Бодлера: эстетизировать надо не сам искусственный рай, не соприкосновение с ним, а состояние, в котором оказывается человека после соприкосновения с искусственным раем. Проще говоря, похмелье. Что может быть хуже похмелья? Жизнь и так ужасна, человек из этой ужасной жизни уходит в алкоголь, в наркотики, еще в какие-то нехорошие излишества. Ему там хорошо, он обрел что-то. Но потом надо возвращаться в наш дерьмовый мир обратно. Вот он возвращается и видит, что мир не только лучше не стал, он стал хуже. Почему? Потому что мне плохо. Мне откровенно плохо, я выхожу в состоянии совершенно ужасном для себя, и вот тут-то Бодлер и говорит, что это и есть объект настоящей поэзии. Мы должны сделать это состояние прекрасным. Почему такое восприятие этой песни? Почему восприятие этой песни вдруг оказывается каким-то светлым? Потому что Летов эстетизирует самое страшное, что может быть в человеческой жизни. Он создает страшный мир на вербальном уровне, а потом через мелодию, через исполнение, через нарочитое повторение формулы «долгая счастливая жизнь» этот мир эстетизирует. Делает его прекрасным в плане искусства. Какой-то странный парадокс получается. Если мы смотрим на текст с точки зрения жизни, то она ужасна. Смотрим с точки зрения искусства – искусство прекрасно. Песня прекрасная, несмотря на то, что она об ужасной жизни. И я опять вернусь к этой сложной структуре. Мы практически не видим субъекта, не видим глагола, то есть, по большому счету, нет действия. И тут еще одна особенность: очень необычное время. Что здесь получается со временем?

А. П.: В песне почти нет никаких знаков времени, мы не знаем, когда это все происходит. Хотя встречается слово «отныне», довольно странное по своей семантике. С одной стороны, оно отсылает в будущее, но с другой, помещает субъекта этой песни в той точке, когда что-то уже произошло. «Отныне» – это после некоего момента, который уже случился. Летов действительно написал песню после нахождения в лиминальном состоянии, но она не звучит как проекция в будущее, скорее как продолжение в настоящем травматического опыта, от которого уже невозможно избавиться.

Ю. Д.: Лирика, как известно, обращена к тому мигу, который проживается художником здесь и сейчас. А когда я читаю, он проживается здесь и сейчас мной. Так же и с процессом восприятия песни: миг проживается слушателем в процессе исполнения, и тут даже не важно фонограмма это или концерт. Но слушатель понимает, что его проживание в момент восприятия – это некий этап, после которого или даже в процессе которого наступает «долгая счастливая жизнь». Такая вот, как в интерпретации здесь. Только этот этап – не начало, а конец по большому счету.

А. П.: В русском языке нет такого времени грамматически, но в английском или в романских языках его аналогом было бы present continuous, настоящее длительное. Есть некая точка, и она продолжается. А конца у нее нет.

Ю. Д.: И получается, что настал какой-то рубеж. До него что-то было, мы не знаем, что именно, но понимаем, что после него наступает что-то такое, что характеризуется словосочетанием «долгая счастливая жизнь», но таковым не является. Если мы говорим о времени, если мы смотрим на время в том, что ждет нас – «безрыбье в золотой полынье», «вездесущность мышиной возни», «злые сумерки бессмертного дня», «беспощадные глубины морщин» и так далее. Мы понимаем, что это категории, находящиеся вне времени и вне действия. Это некая данность, которую мы обретаем отныне и существуем только в ней. По большому счету здесь страшная вещь, которую несколькими годами ранее Летов уже пропел: «И времени больше не будет», – в песне «Солнцеворот». Вот здесь, кажется, времени уже не стало. Человек попал в какую-то такую линию жизни, в которой времени нет. А слово «долгая» – это прилагательное со значением времени. Но парадоксальным образом в словосочетании «долгая счастливая жизнь» оно полностью утрачивает свое значение, превращаясь в прилагательное безвременья. «Долгая» – значит без времени, так же как «счастливая» – значит не счастливая.

А. П.: Если вернуться к сюжету о том, что эта песня является не только отражением каких-то биографических обстоятельств жизни Летова, но и накладывается, в том числе, на какие-то исторические обстоятельства, то можно предположить, что ее популярность вызвана также ощущением исторического момента, в котором мы сегодня живем. «Долгая счастливая жизнь» – это не только метафизический, но и такой исторический уровень безвременья, которое мы можем ощущать не только как индивиды, но и как коллективные исторические субъекты.

Ю. Д.: Время, в котором ничего не происходит такого, что может как-то встряхнуть, продвинуть, устроить хоть какой-то прогресс. Не происходит ничего. Есть некие константы, полученные нами как данность, и мы живем в этих константах, сами превращаемся в константы и идем к смерти, потому что все равно дальше идти некуда. Дальше смерти нас вряд ли пустят. Летов очень хорошо почувствовал это, и во всех своих формулах он просто прекрасно передал такое состояние. Но что интересно, в третьем куплете возникает пространство, которое, несмотря на отсутствие глаголов, все-таки наполняется действием. Это конечные стихи третьего куплета: «На семи продувных сквозняках, по болотам, по пустыням, степям, по сугробам, по грязи, по земле». Казалось бы, эти существительные с предлогами не более чем какое-то перечисление, но мы прекрасно понимаем, что здесь, впервые, наверное, за всю песню, возникает движение. И глаголы совсем не обязательны для того, чтобы передать динамику. Мы прекрасно помним интерпретацию «Фета безглагольного» Михаилом Леоновичем Гаспаровым: фетовские стихи, несмотря на отсутствие глаголов, очень динамичны, это стихи, в которых есть какое-то действие, постоянные смены планов, движение субъекта. И это применимо к Летову, к движению «по болотам, по пустыням, степям, по