Поэтика Егора Летова: Беседы с исследователями - Юрий Викторович Доманский

А. Ч.: Я бы сказал, что с Летовым не просто немного сложнее: песня «Со скоростью мира» на уровне текста не дешифруема вообще. Я ее воспринимаю как абсолютно чистую, голую эмоцию. У Летова, как это делают обэриуты – наверное, Введенский в первую очередь – очень часто какую-то семантику можно вывести только из предложения, а то даже и из словосочетания. А, скажем, синтагматический монтаж этих словосочетаний уже оказывается утрачивающим связанную семантику. Вот здесь это работает, действительно, в полной мере. Опять же такая, на мой взгляд, очень летовская черта поэтики, когда работают не денотативные смыслы, а коннотации. Почему я утверждаю, что Летов, в первую очередь психоделик? Потому что, на мой взгляд, то, как он строит текст – это именно то, чего пытались достичь Хлебников с Крученых в своих практиках зауми. Выйти за границы ума. Летов это делает. Строя текст, он выходит «за смыслы», преодолевает эту интерпретируемость, возможность развернуть в нарратив чистую эмоцию, чистые коннотации, воздействует на какие-то уже совершенно другие сферы.

Ю. Д.: При этом, если мы начнем вглядываться в этот тест на уровне лексики, то мы непременно увидим если не смыслы, то какие-то значения. Для этого надо в текст очень серьезно всмотреться, увидеть, как он структурирован. Но для начала я хотел бы обратить внимание на мотив, который мне представляется ключевым уже потому, что он присутствует в рефрене и в авторском названии этой песни. Я имею в виду мотив скорости. Ведь мотив скорости – это один, наверное, из немногих мотивов, в котором вот так вот напрямую, квинтэссенцией реализуется хронотоп. В нем время и пространство сошлись настолько тесно, что мы их не можем разорвать. Мы даже знаем, в чем измеряется скорость: скорость измеряется делением расстояния на время. А это – бахтинский хронотоп.

А. Ч.: Мне сейчас пришла в голову мысль. Дело в том, что я перед нашей встречей взял и переслушал несколько концертных исполнений этой песни. Удивительно, что все они исполняются значительно быстрее, чем песня звучит на альбоме. Намного быстрее. Я не знаю, почему это происходит, насколько в данном случае продуман такой сдвиг относительно оригинала. Но то, что концертное исполнение действительно звучит ощутимо быстрее, чем запись на альбоме, это так. А что касается главного мотива, то мне почему-то кажется ключевым словом здесь слово «лето». Почему я говорю, что для меня это самая светлая, я бы сказал, самая солнечная летовская песня? Потому что она для меня чисто визуально воспринимается как такая картина летнего дня, летнего утра. Если говорить о каких-то визуальных параллелях, то ее бы, например, мог нарисовать Анри Руссо или кто-то из хорватских примитивистов, которых очень любил Егор.

Ю. Д.: И если говорить о таком позитивном, оптимистичном восприятии этой песни, то здесь получается интересное отступление от привычной у Летова поэтики оксюморона. Летов, действительно, очень часто строит фразу на противоречивых составляющих. Это может быть какой-то глобальный оксюморон, когда несколько фраз стыкуются, но явно не сходятся, однако при этом создается очень противоречивый элемент, в котором его составные части вступают в явную конфронтацию, являя при этом целое. Парадоксально, но здесь мы не увидим не только оксюморонов, здесь мы не увидим даже какого-то контраста, конфронтации между элементами.

А. Ч.: И это опять же из тех вещей, которые я скорее ощущаю, чем могу объяснить, почему так думаю. Я не скажу, что эта песня для Летова не характерно метафорична. Пожалуй, для позднего Летова она характерно метафорична! У меня такое впечатление, что здесь Летов, отходя от выстраивания оксюморонов, буквально в каждой строчке, в каждой фразе выстраивает гиперболу. «Птицы по утрам начинают сверкать, что твоя роса». Опять же где-то там, глубоко, на уровне каких-то коннотаций идет нарастание этого позитивного, этой эмоции: «Из окаянных божьих глаз желтое лето». И любимая моя строчка: «Звери по ночам басовито трубят в трудовой норе. // И ковыляет по холмам хвойное эхо».

Ю. Д.: Получается, что если мы присмотримся к этим словосочетаниям, то, может быть, отдельные слова и будут где-то как-то обладать негативной семантикой. Скажем, слово «окаянные», или слово «ковыляет», или «ноющие сапоги». И едва ли не единственный оксюморон на всю песню – «блаженство ноющих сапог». Но если мы всмотримся в это словосочетание, которое кажется оксюмороном, мы можем его воспринять и вполне как цельное.

А. Ч.: Оно явно стачивается на фоне предшествующего контекста, потому что эти «круглые деревья, тугие слоны, голубая пыль» очень визуальны. Летов – удивительный визионер. И это визионерство он замечательным образом протаскивает в свои тексты. Опять идет такая явная аналогия с художниками: с Иваном Генераличем, с другими хорватскими примитивистами. Или с Руссо. Может, с Пиросмани.

Ю. Д.: И даже завершающее вот эту куплетную часть «гиблое дело» здесь не рассматривается, как разрушающее. Потому что остальной контекст какой-то предельно позитивный. И, кстати говоря, перед нами тот редкий случай, когда и мелодия поддерживает этот позитив. У позднего Летова мы видим такой уже, в общем-то, характерный, устоявшийся прием, когда мелодия и слово находятся в явной конфронтации. Например, мелодия слишком жесткая, а слова такие мягкие, спокойные. Или, наоборот, на жесткие слова кладется очень спокойная мелодия. Здесь мы видим, что и мелодия, и слова – все направлено на очень светлое, сияющее восприятие. Она явно выбивается из общего контекста. Если даже посмотрим на сильные позиции куплетных частей, то три строфы начинаются со слов «птицы», «звери», «травы», а потом и «круглые деревья». У нас воссоздается пространственная картина целого мира. Причем картина, раз уж она пространственная, то она и временная. Птицам отводится утро: «Птицы по утрам начинают сверкать». Зверям отводится ночь: «Звери по ночам басовито трубят». Но парадокс: птицы и звери не противопоставлены друг другу, утро и ночь не противопоставлены друг другу. Это некий единый процесс круговорота времени в природе, где есть лето, есть хвойное эхо, где есть холмы, где звери живут в трудовой норе. Где сверкание птиц сравнивается с росой. Дальше фауна уступает место флоре. Возникают травы, которые «колосятся и спят из земли». Конечно, «спят из земли» – это явное наследие обэриутов.

А. Ч.: Флора здесь задает и пространственную семантику.

Ю. Д.: Естественно, что здесь возникает не названный мотив воды: «…Словно из ведра //И никому не утолить их сладкое море». Здесь каждое слово, так или иначе,