Поэтика Егора Летова: Беседы с исследователями - Юрий Викторович Доманский

что вода имплицитно представлена в песне «Со скоростью мира». Здесь она еще усугубляется «ледовитым озером». Конечно, за «ледовитым озером» мы можем увидеть какие-то отголоски ледяного озера Коцит из «Божественной комедии» Данте.

А. Ч.: Или Северного Ледовитого океана. И вот у нас опять примерно та же модель игры, что и со «скоростью света» – «скоростью мира». Опять то же передергивание фразеологически связанных конструкций.

Ю. Д.: Конечно, потому что слово «ледовитый» для нас со всей очевидностью является частью цельного словосочетания «Северный Ледовитый океан». Затем возникает присутствующий в песне мотив огня. Здесь это глагол «горят», который относится к камышам, и который парадоксальным образом, что характерно для раннего Летова, связан с глаголом «слышишь». «Слышишь – горят камыши». Услышать горение, конечно, можно…

А. Ч.: Но не в случае с камышом. Мне кажется, что камыш достаточно беззвучно горит. Я не думаю, что там стоит какой-то треск. А вот то, что это действительно какая-то летовская синестезия, это бесспорно.

Ю. Д.: Да, это синестезия, единство разных видов ощущения, разных типов восприятия. Потом в стихотворении возникают некие «обитатели». Их мы можем соотнести с птицами и зверями из песни: «Обитатели бешено спят». Но каждый раз заглавный мотив «самое время», «самое, самое время» сопровождается тем, что нужно делать вот в это «самое время». Здесь все вроде бы расшифровывается очень просто – «самое время гулять по спокойной воде», «самое время порушить скосившийся в воду забор», «самое время забраться в заброшенный дом». Обрати внимание, что здесь идет явная деструкция. Забор предлагается порушить, но при этом порушить предлагается не дом, не какое-то там жилище, не нору трудовую, а забор, то есть разрушить границы. Как-то разомкнуть этот мир.

А. Ч.: Особенно в ситуации, когда уже бетонируют стены.

Ю. Д.: Тогда, хотим мы этого или нет, но это уже бункер. Вот здесь все-таки очевидная тяга субъекта, опять-таки не эксплицированного. Что интересно, здесь скорее эксплицирован адресат через глаголы: «слышишь», «смотри». Глагольные формы второго лица. Летов никогда не старался быть каким-то учителем, ментором, но адресат у него в песнях на грамматическом уровне порой присутствует. И здесь субъект хоть и не эксплицированный, но он явно тяготеет к отгороженности от мира. Явно тяготеет к тому, чтобы остаться в этом предельном одиночестве, в таком субкультурном состоянии, когда я буду отделен от системы и никто никогда не будет меня трогать. Пусть это будет бункер, а лучше пусть это будет «заброшенный домик». Само по себе очаровательное словосочетание. И там будет непременно «раненый пол» – очень красивый образ. Почему-то хорошо представляется, что пол в заброшенном домике должен быть раненым. И вот там залечь в одиночестве, глядя за окна, пока в них «не звякнет луна». То, что ты заметил, это очень важно: и в финале стихотворения у нас некое ожидание звякающей луны, и в финале песни у нас «звучная луна». Точно так же здесь уже бетонируют стены, и тут же по соседству мы видим «однако лишняя стена». В стихотворении мы видим «глядя за окна», а в песне «прочно за окном». Неожиданным образом два текста пересекаются. Но вот какой невероятный парадокс: пересекаются не в плане того, что в раннем стихотворении было негативно, а в поздней песне стало позитивно. Они пересекаются в совершенно ином отношении к жизни. В раннем стихотворении присутствует желание уйти от мира.

А. Ч.: Такой эскапизм. Растворение, полное растворение, без остатка. Почему тут нет субъекта? Потому что субъект полностью растворяется в этом мире. То ли он вбирает в себя этот мир, то ли он в нем исчезает.

Ю. Д.: Получается, что если для мироощущения Летова середины восьмидесятых самое время было уйти от мира, то мироощущение Летова времен альбома «Реанимация» – это самое время раствориться в мире и с его скоростью нестись вперед. И вот тут, наверное, нам уже можно посмотреть на коду песни «Со скоростью мира». Потому что кода здесь, на мой взгляд, действительно такой финальный сегмент, который очень многое расставляет по местам. И первый мой вопрос относительно коды будет касаться самого, пожалуй, странного в ней слова. «Никто не говорил, что там будет легко». Где «там»?

А. Ч.: «На закате дней»…

Ю. Д.: …отвечает в следующем стихе Летов. «Никто не говорил, что там будет легко – на закате дней». Странно для Летова вообще использовать стертую и избитую метафору. Но она в таком контексте, который вдруг прорывает все стихотворение. Мы неслись со скоростью мира, были счастливы, видели прекрасный мир, и вдруг поняли, куда мы, извините, приперлись. А «никто не говорил, что там будет легко».

А. Ч.: Да, это удивительно. Я, честно сказать, никогда не замечал вот этого. Для меня это всегда была чисто песня-эмоция.

Ю. Д.: Получается, что субъект летел со скоростью мира к смерти.

А. Ч.: Но при этом «прочно за окном» вот это все. К какой бы смерти ни лететь, кто бы ни говорил, что там будет легко, но при этом за лишней стеной, прочно за этим окном находится «желтое лето» и «сладкое море». В итоге все равно свет, все радость, какое-то освобождение. И еще такой момент. Ведь лето для Летова, особенно для раннего, всегда очень трагичное, «желтое». «И на асфальте мертвая пчела»…

Ю. Д.: Все-таки «на асфальте мертвая пчела», – это не из Летова, а из песни «Красный смех» Романа Неумоева, проект – «Инструкция по обороне». Мне тоже безумно нравится эта фраза: «И скоро осень, и на асфальте мертвая пчела». Совершенно чеховский образ!

А. Ч.: А не так уж важно для культурного сознания, кто придумал: Неумоев, Судаков, Кузя… Если это спел Летов – это становится летовским.

Ю. Д.: Такова специфика бытования рок-культуры вообще. Естественно, что исполнителя мы рассматриваем как субъекта, а в конечном итоге, как лирического героя того, что он исполняет. Мы прекрасно понимаем, что кормильцевские тексты, будучи до мозга костей кормильцевскими, тем не менее, героем имеют Вячеслава Бутусова.

А. Ч.: Но я немного не о том. Мне кажется, что в художественном мире Летова лето скорее всего отмечено чем-то негативным, какими-то негативными коннотациями. А здесь оно внезапно становится чем-то совершенно другим. И какое-то ну очень непонятное для сибиряка Летова возникающее море…

Ю. Д.: И мы говорим, что в тексте практически отсутствуют оксюмороны, но ведь сладкое море – это очевидный оксюморон. Потому что море ведь соленое! Оно другим не может быть. Оно объективно должно быть соленым.

А. Ч.: А это как раз и есть работающая коннотация: «сладкое море».