Поэтика Егора Летова: Беседы с исследователями - Юрий Викторович Доманский

Ю. Д.: Теперь можем уже непосредственно перейти к песне, которая относится к позднему творчеству Летова. Альбом «Зачем снятся сны» – это уже другой Летов, совсем не тот гремящий Егор конца восьмидесятых, это даже не Летов девяностых годов, это человек, пришедший, как мне кажется, к какому-то очень большому знанию, осознанию. Может быть, поэтому на альбоме «Зачем снятся сны» все песни не просто очень мелодичные, они еще и очень спокойные, какие-то неагрессивные по аранжировке, они совсем другие, то есть они совсем не такие, как были у ранней «Гражданской обороны», либо у тех или иных других проектов Летова. Но при этом, что интересно, тексты – и это уже не раз замечено – явно контрастируют со спокойствием мелодии.

Е. Н.: Безусловно, да. Тем более что и слово в названии – «ураган» – связано с явлением весьма разрушительным. Я когда-то с этой песней познакомилась на волне всех остальных рок-ураганов. Ну и, соответственно, ураган – это в любом случае слепая стихия до некоторой степени, поэтому мелодичность с текстом очень сильно контрастирует, поскольку речь идет о таком разрушительном, неуправляемом явлении.

Ю. Д.: Но этот контраст не разрушает песню как систему, он как раз дает очень интересный результат, когда то, что мы видели на уровне слова во многих других вещах, мы видим здесь уже на уровне соединения слова и музыки при исполнении. Мы видим, насколько вдруг органично они начинают соответствовать друг другу, сохраняя этот радикальный контраст. Опять-таки приходится признать, что соединение крайностей, неразрывное единство, при котором крайности остаются крайностями – это характерная особенность художественного мира Летова. Но если посмотреть на этот рефрен, который с обильной анафорой слова «значит», то получается очень интересная штука – получается, что тут разный набор слов; где-то они повторяются, где-то не повторяются, то есть возникает очень интересная система. Если сопоставить все эти означающие друг с другом, то они зададут, в общем-то, достаточно деструктивную картину мира.

Е. Н.: Безусловно. И «ураган», и «напролом», и «наобум», то есть, как я и говорила, слепая стихия, которая не видит, куда идет, ей все равно, что разрушать. Но при этом «значит, как всегда», то есть в любом случае текст этой песни связывается и со всеми предыдущими произведениями Летова, в которых этот напор, революционная составляющая были выражены и в музыке, и в текстах. То есть это «как всегда» – это какое-то обычное повторение обычных действий, причем «как всегда» повторяется в каждом припеве.

Ю. Д.: И более того, это «как всегда» задает абсолютизм этих явлений для жизни. И самое главное, что это «как всегда» относится к той цитате из заглавия фильма Глеба Панфилова, и вместе с тем, к цитате из раннего стихотворения, но, что интересно, здесь эта цитата уже трансформированная. В раннем стихотворении использовалась прямая цитата «в огне…», а здесь «в пламени брода нет». И чем объяснить такую трансформацию? Ведь по большому счету пламя и огонь – это синонимы.

Е. Н.: Но пламя – это слово более книжное, а огонь – нейтральный стиль, межстилевая лексика.

Ю. Д.: Но есть еще один момент, который принципиален для понимания песни «Значит, ураган». Фраза «в огне брода нет» короче, чем фраза «в пламени брода нет», и, конечно, здесь сразу нарушается ритмическая составляющая. «В огне брода нет» – это тоника, это дольник. У нас не получится вписать его в силлабо-тонику. А «в пламени брода нет» может быть прочитано как двухстопный дактиль. То есть, видимо, в звучащем тексте «в пламени брода нет» подошло больше ритмически, растянулось достаточно существенно. И в результате получается своеобразная мелодическая структура. Все, кто слышал песню, помнят, как это звучит. То есть идет перечисление того, что это значит, потом вывод – «значит, как всегда», а в итоге, «в пламени брода нет», которое исполняется гораздо более протяжно, чем предшествующий сегмент, и которое представляет, таким образом, какую-то своеобразную коду каждого куплета. И мало того, что коду всего куплета, еще и коду припева. Но вернемся все-таки к соотнесению припева и куплета. Мы решили, что припев – это все, что связано анафорой «значит» и итогом «в пламени брода нет»; куплет же представляет собой трехстишье, таких трехстиший в песне всего три, что по большому счету не так много. Но каждое из них представляет собой систему определенных действий, определенных номинаций, которые тоже, в общем-то, объединены событийностью. То есть можно сказать, что куплетная часть во всех своих проявлениях будет событийной, если посмотреть на первую достаточно инфинитивную, хотя и не везде инфинитивную часть. Итак, первый куплет: «Не с кем говорить, не с кем воевать // Больше некому дарить, некому играть // В сонной темноте вязнет немота».

Е. Н.: Это такой застывший абсолютно мир в этой самой сонной темноте. И я бы связала эти строки, да и саму песню, с не получившейся рок-революцией. Это какое-то разочарование в том, что наступило после девяностых, когда все вдруг превратилось в такое вот болото. И действительно, не осталось единомышленников, но при этом не осталось и врагов, то есть воевать, получается, уже не с кем. Выходит, что не осталось и слушателей, потому что в данном контексте, мне кажется, что играть – это, в первую очередь, относится к музыкальному коллективу. И в итоге получается такой вакуум, который необходимо разрушить тем, что потом называется в припеве.

Ю. Д.: Какая-то квинтэссенция одиночества.

Е. Н.: Да, безусловное одиночество, когда ни друзей, ни врагов, вообще никого, полный вакуум.

Ю. Д.: И более того, окружающее пространство понимается как «сонная темнота». То есть это с точки зрения какого-то такого нормального языка довольно странный образ, да? Потому что, наверное, темнота может быть разной, но «сонная темнота» – это какая-то даже тавтология, потому что если темно, то люди спят. Или нет?

Е. Н.: Нет, необязательно. «Засыпает город, просыпается мафия», это совершенно необязательно. Но в данном случае, действительно, это такая точка ночи, когда прекращаются все гуляния, все полуночники засыпают, и, соответственно, вокруг темно, такая вот апокалипсическая ночь.

Ю. Д.: И было бы, наверное, крайне странно, если бы Летов это событие первого куплета все-таки оставил обычным событием, выражающим одиночество. Именно поэтому он в концовку вставил что-то уже совершенно абсурдное – «вязнет немота». Мы могли бы себе представить достаточно красивый образ, когда в сонной темноте вязнет речь, вязнет голос, вязнут звуки, наконец. Тут же – немота.