Поэтика Егора Летова: Беседы с исследователями - Юрий Викторович Доманский

Это именно то, о чем я говорил, когда у Летова на первый план выходит не денотативная семантика, а коннотативная. Здесь важна не сладость как таковая, а сладость именно как коннотация, как переносное значение. «Сладкое море» – это море, вызывающее истому, негу, радость.

Ю. Д.: Тогда у нас получается действительно очень интересный финал. У меня подобное ощущение от стихотворения Сергея Есенина «Не жалею, не зову, не плачу». На уровне лексики оно очень страшное. О бренности человеческой жизни, о приближающейся старости, итогом которой будет непременная смерть как физическое уничтожение и путь в небытие. Но почему-то, когда я читаю это стихотворение, у меня от него остается очень светлое чувство, чувство того, что так и должно быть. Я просто признаюсь себе вслед за Есениным, что «а почему бы и нет?» Жизнь прекрасна, смерть, завершающая жизнь, тоже прекрасна, потому что она часть этой жизни. Так построено стихотворение Есенина. Так в этом стихотворении сделаны метафоры, что от него (у меня, по крайней мере) остается очень светлое ощущение. Здесь вдруг в какой-то момент мы добираемся до этого же рубежа, который дан очень просто, через штампованные фразы: «Никто не говорил, что там будет легко // На закате дней». Но текст на этом не заканчивается. Мы вдруг получаем трижды повторенное «однако». И каждое из этих «однако» относится к отмене «заката дней». И даже там, даже на закате дней есть вот эти вещи, которые для меня здесь и сейчас прекрасны: «звучная луна», «лишняя стена». Почему «лишняя стена»? Наверное, потому что это лишний повод пожить.

А. Ч.: Или это стена, которая ощущается лишней, которую надо разрушить, преодолеть, может быть.

Ю. Д.: Несмотря на то, что это закат дней, на котором явно не будет легко, есть мир вокруг меня, а в этом мире есть «звучная луна», там «лишняя стена», там «прочно за окном», там «желтое лето», там «сладкое море». И вдруг пошло опять вот это «самое время». И тогда ключевая категория песни – это категория времени. Причем времени, уместного для нынешней ситуации. Получается, что бы с человеком в жизни ни происходило, всему этому самое время. Мы живем – самое время жить. Мы хотим отъединиться от мира – самое время отъединиться от мира. Настала пора умирать, ну что поделаешь, и умирать самое время. И вот поэтому песня воспринимается так светло. Нам по большому счету в этом разговоре удалось показать то, что у Летова есть смыслы.

А. Ч.: У Летова смыслы, конечно же, есть! Я ни в коем случае не считаю Летова ни бессмысленным, ни, так сказать, «антисмысленным». Летов по своей поэтике, по своему мироощущению очень близок Введенскому. Вот, кстати, была статья Матвея Янкелевича о Летове и Введенском, достаточно давняя, такая пионерская и очень-очень правильная по постановке проблемы. Это я к тому, что Введенский ведь ровно так же не бессмысленный. И когда он провозглашает эту свою «звезду бессмыслицы», то самый смысл-то ее именно в том, чтобы выйти за смысл куда-то вот туда, вовне, «наружу всех измерений». И все эксперименты обэриутов с эфиром, как известно, тоже отсюда, и психоделический опыт, и измененные состояния сознания у Летова, о которых он говорит, в общем-то, совершенно откровенно, честно и почти буднично, совсем не бахвалясь этим, это нормальный для него поэтический экспириенс. Смысл находится где-то там, за словами, за вот этой наружной семантикой, которую только мы и видим. Когда, действительно, синтаксис начинает лепить из слов что-то совершенно другое, чем они сами по себе не являются. Это опять, кстати, обэриутское, только уже Заболоцкого. Заболоцкий в открытом письме «Мои возражения А. И. Введенскому, авторитету бессмыслицы» именно таким образом описывает то, что он называет «линией метафоры». Я не помню эту фразу дословно, но он говорит, что метафора – это осмысленные слова, поставленные в бессмысленную связь. Вот примерно это же и Летов делает. Смысл прорастает откуда-то из-за слов, непонятно откуда.

Ю. Д.: Думаю, слова со своими лексическими значениями комбинируются таким образом, выстраиваются в такие синтаксические ряды, формируют такие системы, где собственно лексические значения со всей очевидностью редуцируются, уступая место контекстуальным смыслам, которые формируют смысл всего текста и тем самым…

А. Ч.: …Я вернусь к тому, о чем говорил раньше. Мне не представляется, что стихи или песни Летова можно как-то нарративно пересказать. Это именно тот смысл, который очень трудно сегментировать. Да, мы можем пройти через все стихотворение и показать, как он движется по тексту, но при этом наша интерпретация не отменяет тот смысл, который рождается для нас где-то на полуэмоциональном уровне, когда мы прослушиваем эту песню.

Ю. Д.: Я всегда веду к тому, что вот эти наши разговоры для книги не являются инструкцией по однозначному прочтению Летова. Они скорее повод заставить читателя поразмышлять вместе с нами, продолжить наши размышления, поспорить с нами, не согласиться с нами. Мы увидели в тексте, и в песне «Со скоростью мира», и в небольшом стихотворении 1986 года, какие-то определенные смыслы, которые, как нам кажется, передают авторское мироощущение в какой-то степени. Кто-то, вероятно, увидит что-то другое, кто-то увидит за этими словесными рядами иной какой-то порядок смыслов. Летовский синтаксис, по крайней мере, в этой песне (за другие песни мы пока не отвечаем), формирует такие системы лексем, которые обладают совершенно уникальным смысловым потенциалом. И в этой песне смыслы формируются через синтаксис, через редукцию привычных лексических значений, но такую редукцию, которая порождает совершенно особое состояние субъекта, а через него показывает нам особое авторское мироощущение, особое отношение автора к жизни, к месту человека в ней.

А. Ч.: Кстати, мне сейчас пришла в голову мысль, что, если вспомнить «Офелию», там тоже что-то очень похожее происходит. Ведь это какая-то до ужаса, до боли трагическая история, и эта история рождается голыми синтаксическими номинативами, которые просто перечисляются, перечисляются, перечисляются – и в этом своем перечислении рождают какую-то эмоцию, которая проходит как бы по бритве между «пузатым дроздом», «мохнатым оленем»… Но с другой стороны, я бы не сказал, что такое у Летова есть везде, сплошь и рядом. Хотя мне кажется, что если говорить о Летове, как о поэте, если говорить о его идиостиле, зерно его поэтики именно где-то здесь лежит.

Ю. Д.: И тем интереснее посмотреть, как этот идиостиль трансформируется с годами. Мы видим различные стилистические приемы у раннего Летова, потом у Летова времен альбомов «Прыг-скок», «Сто лет одиночества», затем мы видим совершенно иную стилистику в «Солнцевороте», а «Реанимация» предлагает еще один