Самая опасная книга: Как «Улисс» Джойса навсегда изменил литературу - Кевин Бирмингем

описывает, что бы хотела проделать языком – чего никогда не проделывала раньше. Джойс писал аккуратно, своим мелким почерком, редко исправляя или вычеркивая слова, держа при этом ее письмо раскрытым перед собой. Привязывался к какому-то одному ее слову. Размышлял над очерком ее букв, над тем, какую форму принимали ее губы, когда она выводила эти буквы, как чернила впитывались в бумагу, – звучание букв было столь же животным, сколь и акт, в название которого они складывались. Одно слово было написано крупнее других, она его подчеркнула[795]. Тоненькие полукружья рукописной f взмывали над мягкими обводами остальных букв и ниспадали ниже[796]. Буква была симметричной, как бантик на ее голубой сорочке, один конец ленточки тянулся к запрокинутой гласной. Джойс подносил письма к губам, целовал слово[797]. Мечтал получить еще много страниц.

Для человека, дотошно и мучительно трудившегося над самыми незначительными строками и фразами своих стихов и прозы, невоздержанность и избыточность их писем выглядели триумфом. Главное состояло не в неудобосказуемых подробностях, которыми изобиловали их письма, а в их безудержном напоре, волнах «дикого, свирепого безумия»[798], которые прокатывались над Джойсом, стоило ему взять в руки перо, безумия столь безудержного, что оно способно было вырвать английский язык из его замкнутого мира. В сознании Джойса непристойные слова теряли отличие от непристойных действий. Парадигматический пример сексуального воображения Джойса (и отправная точка для писательского воображения периода его творческого расцвета) – когда в мыслях его Нора произносит скабрезности, а он смотрит, как на губах ее складываются слова, и чтобы одновременно (так он об этом писал) можно было «слышать и нюхать, как грязное девичье пуканье вылетает пух-пух из твоей славной голенькой девичьей попки, и жарь-жарь-жарь-жарить мою шалунью в ее шлюховатую щелку до скончания века»[799].

С обсценной лексикой Джойс познакомился в семилетнем возрасте[800]. Родители отправили его учиться в пансион в 20 милях от Дублина, и в реестре наказаний этой иезуитской школы отмечено, что один из святых отцов четыре раза ударил Джойса линейкой по рукам за «непотребные слова». Джойс был в школе самым младшим. Гордо объявил свой возраст: «Половина седьмого»[801], другие мальчишки превратили это в первое его прозвище, что стало тоже наказанием, но иного толка. Слова сделались неотъемлемой частью архитектуры власти прежде, чем Джойс сумел это осознать. Эротической мощью они обладали не в силу своей скабрезности, а потому, что скабрезные слова не так уж сильно отличались от слов высоконравственных. Из букв того же алфавита, которым описывалась порочность, складывались правила и заповеди – на одной и той же ткани имелись и девственные рюшечки, и позорные пятна. Особую занимательность буквам в глазах Джойса придавало то, что они с легкостью перепрыгивали от невинности к вине, от возвышенного к непристойному.

Самые его невоздержанные письма к Норе полны страсти, стыда, любви и ревности. Он то признается в любви, то требует, чтобы она созналась во всех прегрешениях. Когда Косгрейв запускал руку ей под платье, он просовывал ей пальцы внутрь? Если да, то как далеко? И как надолго? Она с ним кончала? А что сама делала? Что он просил ее сделать? Джойс пытался совладать с прошлым, присвоив все его подробности. «Когда ты оставалась с ним в ночной темноте, ведь твои пальцы никогда, никогда не расстегивали ему ширинку и не проскальзывали мышками внутрь?» А вослед потайным током струилась вина. «Я люблю тебя, Нора, и мне кажется, что все это – часть моей любви. Прости меня! Прости!»[802]

Если Джойс кого и обвинял в безнравственности, так только самого себя. Письма к Норе стали для него признанием в собственной греховности и мольбой о заслуженном наказании: он хотел, чтобы она отхлестала его розгой. Воображал, каково это будет: совершить дурной поступок, пусть она, разгоряченная и сердитая, подзовет его – полная грудь, массивные ляжки разведены, а потом он хотел бы, по собственным словам, «ощутить, как ты наклоняешься (как рассерженная нянька, шлепающая ребенка по попе), твои крупные полные сиськи почти касаются меня, а потом ты яростно, вжух-вжух, охаживаешь меня по голой податливой плоти!!»[803] Описать процесс подробно – значило принизить себя еще больше и напроситься на еще более суровое наказание – Джойсу нравилось нарушать правила, потому что он их почитал. Но безжалостное повторение одних и тех же слов, сутью которых был безудержный мазохизм, в итоге выливалось в самые утешительные и звучные рефрены во всех его письмах: «Нора, Нора mia[804], Норина, Норетта, Норелла, Норучча…» То, что она существует, делало любые слова – все слова – могущественнее и реальнее. Он писал ей, что, помимо соития и порки, хочет вернуться к ней в Триест и сидеть часами за «беседой, беседой, беседой, беседой с тобой»[805]. Лишь бы такие мимолетные мгновения длились вечно.

«Улисса» он писал для Норы. Книга, над которой он работал, – роман, в котором собирался сказать абсолютно все, – был памятником первому вечеру, который они провели вместе. День, который Джойс увековечивал в «Улиссе», был днем, когда они с Норой гуляли за доками, когда впервые оказались наедине. 16 июня 1904 года. Каждое слово, вписанное чернилами в его рукопись, придавало тем неуловимым мгновениям вечность и прочность. «Улисс» стал его финальным любовным письмом.

Эротическая переписка Джеймса Джойса – один из потайных истоков современной литературы. Именно здесь у Джойса случилась эпифания, касающаяся собственно языка: души самых заурядных слов подсветили непреложный факт – конечная суть литературы состоит в том, что она, подобно любви, способна сделать писателя беспомощным. Самые разнузданные его письма завершаются жалобной мольбой («Прости меня!») и затухающими вариациями имени Норы. Парадокс слов стал открываться Джойсу как раз тогда, когда он мог извлечь из этого максимум выгоды, – он уехал из Дублина, чтобы стать писателем, и вернулся сюда только через пять лет в качестве представителя недолго просуществовавшего кинотеатра. Промежуточные годы он провел в трудах над романом, которого никто не читал – и не было надежды, что прочтет. Но у Джойса была своя аудитория – Нора. Она не была ни интеллектуалкой, ни эстеткой, ни меценатом, ни литературным критиком, но любила мужа и внимательно читала его письма. Именно в этой их тайной переписке Джойс, который так старался обрести власть над словами, ненадолго оказался в их власти. И эта беспомощность придала его дотошному освоению ремесла новые измерения: благоговение, страх и головокружительную свободу, бесшабашность и открытость – ему же это все, видимо, представлялось бесконечной беседой.

Между девчонкой из Голуэя и писателем лежала интеллектуальная пропасть, но в определенном смысле в ней воплотился идеал всех его будущих читателей. «Идеальный читатель»,