Самая опасная книга: Как «Улисс» Джойса навсегда изменил литературу - Кевин Бирмингем

чувство гордого превосходства. Закоренелый индивидуалист, без колебаний отрекшийся от дома, родины и церкви, наслаждался собственной беспомощностью. Ему казалось, что Нора держит его «в ладони, как морской камушек». Приниженность в ее глазах он воспринимал как нечто большее, чем он сам, иногда доходя до благоговения – так бывает при раздвоении личности. Как вымышленная женщина в первом его прозаическом наброске, которая «вызвала в нем стержневые потоки жизни», Нора, по убеждению Джойса, превратила его в писателя, и за это он ее боготворил. «Веди меня, святая моя, мой ангел, – писал он ей. – Верю, все, что есть благородного и возвышенного, глубокого, истинного и трогательного в том, как я пишу, исходит от тебя»[777]. Он представлял себя свернувшимся в ее матке, подобно нерожденному младенцу, а она должна была наконец-то привести его в мир[778].

С Норой Джойс разлучился впервые и писал ей постоянно. Отправил ей перчатки и твид из Донегола на новое платье[779]. Купил ожерелье из слоновой кости с гравировкой на одной из пластин. С одной стороны значилось: «Любовь несчастна», а с другой: «Когда любовь далеко»[780]. Выслал денег на покупку нижнего белья. Хотел увидеть ее в пышном исподнем, какое носят женщины, – никакого простенького и тесного, как у школьницы, никаких дурацких кружевных оборочек и тонкой, просвечивающей ткани. Он хотел видеть ее в просторном нижнем белье, украшенном «крупными алыми бантами, с тремя-четырьмя рядами оборок на коленях и бедрах»[781]. Отправлял ей пачки какао, попросил Стэнни проследить, чтобы она пила его дважды в день и ела как следует, – пусть к его возвращению в Триест тело ее станет таким же пышным и женственным, как и ее исподнее. Джойсу нравилась потаенная сложность нижнего белья[782]. Ему нравилось, когда сокровенное на миг представало на всеобщее обозрение. Он воображал, как чувствует на ткани аромат Нориных духов, смешанный с ее собственным более тяжелым запахом под тканью. Воображал себе белоснежную ткань, а на ней пятна[783].

Поначалу он не решался воплотить в слова безумные образы, роившиеся в мозгу, однако ближе к концу ноября упомянул, что хотел бы получить от нее письмо определенного толка[784]. Хотел, чтобы она начала первой. Она и начала. Первым делом дала ему указания и объяснила, что его ждет, если он ослушается. Письмо было настолько неприличным, что мы никогда не узнаем, что это были за указания. Много лет спустя Нора уничтожила свои послания[785]. Сохранилось лишь одно – Джойс бережно хранил его в белом кожаном мешочке с атласной подкладкой. То была телеграмма от Норы, состоявшая из одного слова: «Si[786]»[787].

А вот почти все письма Джойса уцелели и в декабре 1909 года начали эволюционировать. Одним из следствий его признаний в бесконечной преданности ей стала возможность безудержно выплескивать свои желания. «Внутри моей к тебе духовной любви, – писал он, – живет зверская плотская тяга к каждому дюйму твоего тела, ко всем его потаенным и постыдным местам, к каждому его запаху и движению». До того он уже упоминал всевозможные движения и позы, которые мелькали у него в мозгу, теперь же перешел к их описанию. Он пишет, что воображает себе: «твои жаркие губы обсасывают мой член, а голова моя затиснута меж твоих жирных ляжек, руками я сжимаю круглые подушки твоей задницы, а язык мой ненасытно облизывает твою зловонную алую щель»[788].

Джойс пытался доводить язык до крайних пределов и таким образом пересекал порог, пересечь который стремился уже много лет. В 1902 году, когда он едва выживал в Париже, Йейтс написал ему, что присланное им стихотворение – любительство. Это поэзия «молодого человека, который упражняется со своим инструментом, довольный уже тем, что смог осилить ритм»[789]. Теперь Джойс умел брать самые глубокие ноты. Он начал высказываться без обиняков, записывать неписаные мысли, проносившиеся в голове.

Он писал Норе, что ему хочется «пропахать тебя промеж твоих сисек с розовыми бутончиками, кончить тебе в лицо и размазать по разгоряченным щекам и глазам»[790]. Артикулируя одно желание, он чувствовал потребность писать дальше, будто мог составить в письмах полный каталог своих мыслей. Он перечислил все места, где она должна с ним совокупиться. Хотел, чтобы она оседлала его на стуле, на полу, на спинке дивана. Чтобы притянула на себя сверху на кухонном столе. «Засунь меня в дыру у себя в заднице», – приглашал он. Хотел, чтобы Нора оказалась сверху, а за спиной у нее торчала бы алая роза. Хотел, чтобы она задрала одежду и присела над ним, «похрюкивая, как молодая свинушка, когда срет, и чтобы сзади из тебя медленно выползала длинная толстая вонючая змея»[791]. Хотел, чтобы она подловила его на темной лестнице и в процессе нашептывала бы ему в ухо все похабные слова и истории, которыми когда-то обменивалась с другими девушками.

Он писал и на следующий день ужасался написанному, а стоило ей замолчать ненадолго, тут же пугался, что смертельно ее обидел. Впервые в жизни Джойс устрашился силы собственных слов. Он то переживал, что из-за этих писем между ними возникнет отчуждение, то боялся, что от такого напора она, обуреваемая похотью, бросится в чужие объятия. Нора телеграфировала ему: «Si», а он ей: «Будь осторожна»[792]. При этом весь азарт этой эротической переписки зиждился на отказе от осмотрительности. Своими экстравагантными высказываниями Джойс намеренно нарывался на риск отвержения, чтобы, когда доставят следующее ее письмо, с особой пронзительностью ощутить близость, надежность и приятие. Позволяя Джойсу писать непристойности, Нора Барнакл подводила его к самым возвышенным и изысканным его текстам.

А именно в приятии и поддержке со стороны Норы Джойс особенно нуждался после нескольких лет одинокой борьбы со словами, и, дабы сделать ее поддержку более ощутимой, он превратил ее в лик всех женщин. Она была школьницей, матерью, королевой, любовницей и музой. Когда в воображении Джойса родилась мысль, что женская любовь высвободила в нем «стержневые потоки жизни», он все перепутал. Все его внутренние токи сошлись в одной Норе. Она была нежной и непристойной, ангелом и шлюхой. На деле произносить неприличные слова она начала первой. Вскоре после того, как они вдвоем уехали из Ирландии, она посреди ночи «сорвала» сорочку, оседлала его, засунула в себя, а когда оказалось, что рывков ее бедер не хватает, она согнулась к его лицу и выдохнула: «Жарь меня, любимый! Жарь меня!»[793]

Той же невоздержанностью отличались и Норины письма. Одно оказалось таким самозабвенным, что Джойс назвал его «бессвязным»[794]. В другом она