Путешествие - Кирилл Сергеевич Клеванский

Это слово я услышал от него еще в самый первый день. Тогда он узнал в моей метке драконью кровь. Старик горячо и сбивчиво затараторил, мешая речь с жестами. Он развел руки, изображая размах огромных крыльев. Потом растопырил ладонь у рта и резко выдохнул — пламя. После этого он снова ткнул в мою цифру и развел руки шире.

— Dagrodae ihas tuerae, — медленно произнес он, будто цитируя заученное.

В этой фразе я поймал «дагродае» и зацепился за «туэрае». Похожий корень он уже использовал в словах, ассоциирующихся с силой и крепостью. Я собрал обрывки смыслов и перевел про себя — «драконье всегда сильно». Похоже на присказку или какую-то поговорку. Вот только значить она, как и любая идиома, могла вообще что угодно помимо непосредственно дословного перевода.

Старик ткнул себя в грудь и опустил ладонь к полу. Потом ткнул в мою метку и поднял ее к потолку. Смысл все еще ускользал от меня, но какие-то мысли начинали проклевываться.

Я сидел на циновке и смотрел на просветленное лицо старика. По спине крался знакомый холодок первооткрывателя пополам с тревогой.

С этим драконом что-то было сильно не так.

Все эти дни я почти не думал о нем. Дракон так и остался частью того кошмарного первого утра в другом измерении или на иной планете. В тот же ряд встали госпожа Любовь, орк и рыжий рыцарь. Я принимал всех их, кроме продавщицы, за чудовище, декорацию апокалипсиса и случайный источник чего-то непонятного.

И сам Патко вел себя странно. Он ведь не отшатнулся от моей метки, как от заразы. Старик ее чтил и даже поприветствовал меня какой-то псевдоритуальной фразой. На «драконью кровь» он смотрел с почти священным трепетом.

Я медленно поднял глаза на старика.

— Дракон, — медленно произнес я и изобразил у рта язык пламени. — Дагродае. Это плохо? — Я тут же скорчил свирепую звериную морду. — Или хорошо?

Старик задумался и долго подбирал ответ, шевеля сухими губами. А потом сделал то, что делал каждый раз, когда понятия не имел, как показать на пальцах слово. Он выудил из-под лежанки свою книгу в потертом кожаном переплете. Тот самый гримуар с непонятными символами, который я притащил вместе с ним. Он бережно раскрыл книгу. Полистав ветхие страницы с вязью Унлада, как назывался данный язык, чем-то напоминающей арабскую, он нашел нужное.

Старик прочитал вслух несколько певучих строк.

Я хорошо если понял всего несколько слов.

— …Vaernae in, — нараспев произнес Патко, ведя пальцем по строке. — …Vaernae in, haen tieluae… kaeo keru in, kaeo aeloso in.

«Ваэрнае ин».

Ровно те слова, что вчера он бросил мне на дорогу. «Vaernae in, aevolaeni kaeo» — провожая меня в запретный лес. Вторую половину я так и не расколол. Но «ваэрнае» — опасность, а «ин» — отрицание. У меня наконец хватило словарного запаса сложить их вместе.

— «Не бойся», — выдохнул я, сменяя между собой гримасу испуга и улыбку. — Это значит «не бойся».

Патко поднял на меня сияющий, победный взгляд и активно закивал. Он тыкал пальцем то в книгу, то в небо за стеной. Потом расправил руки крыльями и нежно сложил их у груди.

Я сидел в чужой сторожке, под чужим небом, с чужой кровью, растекавшейся внутри волшебной татуировки.

Кто на самом деле был чудовищем у горящей заправки? Зверь с золотым пламенем или иномирец с наушниками и телефоном?

Ответа у меня пока не было. Зато впервые с того дня мне захотелось вернуться к теме с драконом.

— Патко, — тихо сказал я, придвигая к себе книгу. — Давай-ка с самого начала. Что там у вас про драконов? Только медленно. Я, знаешь ли, никуда не тороплюсь. И все равно не понимаю, что ты мне талдычишь.

Старик улыбнулся, погладил бороду и ткнул в первое слово.

Урок продолжался.

Глава 14

Что приносит ветер

В любом приличном фэнтези к девятому дню герой с прорезавшейся на руке магией уже метает файрболы и снисходительно щурится на закат. Я же сидел на крыше сарая, берег две жалкие капли непонятной силы и старательно не падал в обморок. Чувствуете разницу? Вот и я ее чувствовал, причем кожей.

На крышу человеку со свежими швами на бедре лезть точно не стоило. Я полез. Через поленницу, через скрипучий скат, на самый конек — медленно, с шипением сквозь зубы и тихой бранью себе под нос. Палку я предусмотрительно оставил внизу, прислонив к бочке с дождевой водой. Наталья, увидь она этот цирк, прибила бы меня на месте — и была бы кругом права.

Жестяные листы подо мной еще хранили остатки растраченного за день тепла. Внизу, за частоколом, готовился к ночи притихший лагерь. У костра кто-то постукивал обухом, выправляя кривое древко будущего копья. Из кухонного корпуса тянуло вареной крупой и подгоревшим луком. Желудок предательски заурчал. На дозорной вышке темнел неподвижный силуэт, не сводивший глаз с леса.

Телефон грел карман честными семьюдесятью тремя процентами заряда — цифрой, застывшей с того самого первого дня. Я выудил его, пролистал большим пальцем свою коллекцию треков и завис над одной обложкой. Палец медлил над экраном непозволительно долго. А потом я сделал то, чего не делал, кажется, никогда в сознательной жизни.

Я убрал телефон обратно в карман, так и не нажав «play». Сегодня мне не нужна была привычная завеса музыки между мной и окружающим миром. Сегодня я хотел слышать сам мир — целиком, без уютного голоса диктора за кадром.

Артур. Увоан. Суэтиа. Тоэна.

Имя. Воздух. Связь. Искра. Четыре слова Патко, ставшие моим собственным заклинанием. Или бредом сумасшедшего. Если между данными понятиями существовала хоть какая-то разница.

Метка на левом предплечье шевельнулась. И мир послушно раскрыл свои объятья. Не привычным звуком в ушах, а чем-то совсем другим, для чего у меня до сих пор нет нормального названия.

Вечерний ветер струился над крышами ровной длинной нотой. Я чувствовал его направление, его прохладу, его медленную поступь с долины. В голых ветвях у забора проступили высокие тонкие силуэты, сотканные будто из тумана. Они качнулись вместе с ветвями и вежливо склонили ко мне размытые головы. Лесные тени давно меня заприметили, и я почти привык к их молчаливому вниманию.

А еще были люди. Каждый, внутри Шепота, горел ровным теплым пятном, тихо тлеющим в густеющей темноте. Я различал их, даже не открывая глаз: горстка у костра, цепочка выстроилась к кухне, двое застыли у ворот.

А еще низко над землей,