Жена офицера. Я тебя отвоюю - Анастасия Дмитриевна Петрова

любые положительные эмоции пойдут на пользу.

Выхожу в коридор как раз в тот момент, когда Глеб заходит в квартиру. Он выглядит

невероятно уставшим. Под глазами залегли темные тени, на жестких скулах щетина отросла

сильнее обычного.

Стягивает берцы и поднимает на меня взгляд. Я снова вижу эту проклятую затаенную тревогу. С

тех пор, как к нему вернулась память, он постоянно ждет подвоха. Постоянно боится за меня.

— Ты чего бродишь? — хрипловато спрашивает он, выпрямляясь. — Отдыхала бы, Яра.

— Ждала тебя.

Усмехается краешком губ. Стягивает куртку, вешает на крючок и только после этого сканирует

моё лицо.

Замирает, и глаза тут же хищно сужаются.

— Яр… Что случилось? Ты какая-то…

— Всё хорошо, — резко перебиваю я, пока он не накрутил себя. — Идём на кухню. Там кое-кто

есть для тебя…

Сводит брови к переносице, но послушно идет следом. Толкаю кухонную дверь и отступаю в

сторону, вжимаясь лопатками в косяк.

Глеб делает шаг через порог и встает как вкопанный.

Любовь Васильевна медленно поднимается из-за стола. Ира вскакивает следом, прижимая

дрожащие ладони к груди.

— Мам? — голос Глеба дает сбой. Срывается. Он дергает кадыком и переводит ошарашенный

взгляд на сестру. — Ирка?.. Вы… как?

— Сюрприз, сынок, — срывающимся шепотом отвечает Любовь Васильевна. — Наша Ярослава нас

позвала. Иди сюда. Дай хоть обниму сына! Живой, господи… Сыночек…

И вся ее хваленая выдержка рассыпается, стоит только Глебу прижать родительницу к себе.

Я вижу его широкую спину. Вижу, как вздрагивают эти литые плечи, как он утыкается крепким

подбородком ей в макушку и застывает, боясь отпустить.

Мать она всегда мать… В любом возрасте. Правильно ведь говорят, что пока живы наши

родители, мы еще дети.

Ира бросается следом, обхватывая их обоих руками.

А я стою в стороне у дверного проема и чувствую, как по щекам катятся горячие, непрошеные

капли.

Меня чуть отпускает, когда я осознаю, что сделала все правильно.

Глеб резко вскидывает голову и смотрит на меня поверх маминого плеча. В его глубоких,

пронзительных глазах блестит влага, но взгляд такой... родной. Такой, каким он смотрел на

меня до того, как этот кромешный ад поглотил нас всех.

— Иди сюда, — хрипловато командует он, протягивая мне широкую ладонь.

Я послушно отклеиваюсь от дверного косяка, шагаю навстречу, и он одним резким, уверенным

движением втягивает меня в этот тесный круг. Четыре человека посреди маленькой кухни.

— Спасибо, — выдыхает он прямо мне в макушку, опаляя кожу горячим дыханием. — За всё

спасибо.

Я зажмуриваюсь до боли в веках и позволяю себе наконец-то шумно, облегченно выдохнуть.

Рядом с ним, зажатая в кольце его крепких рук, рядом с его матерью и сестрой… Больше нет той

леденящей паники.

Осталось только поговорить с Глебом на счет звонка Орлова-старшего, но это уже не сегодня.

Глава 55. Глеб

Глава 55. Глеб

Просыпаюсь от того, что вокруг слишком тихо. Для гарнизона или госпиталя непозволительная

роскошь, для этой квартиры аномалия.

Привык уже за эти месяцы к утреннему фоновому шуму: Яра возится на кухне, чайник свистит,

вода в трубах гудит. А сейчас ни звука. Словно оглох.

Резко открываю глаза. Фокус наводится не сразу. Рядом со мной спит Яра, темные кудри

разметались по подушке, тонкая рука собственнически закинута мне на грудь.

Дышит ровно, едва слышно. А я любуюсь ее красотой и нежностью… Как же мне все-таки повезло

с ней. Она особенная.

Вчерашний вечер пробивает мозги автоматной очередью.

Мать. Ирка. Яра, которая всё это, оказывается, организовала втихую, прикрывая мои тылы. И

тот ебаный разговор на кухне, когда она вывалила на меня всё разом: про пидораса Орлова, про

Пашку, который в коме, про комиссию, что дышит мне в затылок.

Сука.

Сжимаю челюсти так, что зубы скрипят. Осторожно, чтобы не потревожить Яру, убираю её руку и

выпутываюсь из-под одеяла.

Выхожу в коридор, и нос к носу сталкиваюсь с матерью.

— Ты чего не спишь? — шепчет она, кутаясь в шаль.

— А ты?

— Старая уже, много спать не могу, — впивается взглядом в моё лицо, сканирует, как

рентгеном. — Ты как, сынок?

— Нормально.

— Врёшь.

Усмехаюсь краешком губ. От неё хрен что скроешь. Всю жизнь меня насквозь видит.

— Иди на кухню, чайник поставлю, — командует она тихо. — Поговорим.

Сидим в полумраке, за окном только-только начинает рассветать. Мать молча пододвигает ко

мне кружку, ставит тарелку с бутербродами, прямо как из детства, как я люблю.

Толстый слой колбасы, черный хлеб, подсушенный на сковороде и кусок сыра.

— Рассказывай, — бросает коротко, складывая руки на столе.

— Мам, я сам ни хрена не понимаю, что рассказывать, — тру лицо жесткими ладонями, сгоняя

остатки сна. — Пашка в коме. Я его на себе тащил, а он… Если бы не я, может, и не полезли бы

туда. Мы же…

— Отставить, — мать резко поднимает ладонь. — Ты себя сейчас виноватым делаешь?

— А кто ещё виноват? Головой я должен был думать!

— Тот, кто отдавал приказы, Глеб. Тот, кто бросил вас туда без нормального прикрытия. Ты

хоть знаешь, сколько таких, как ты, потом себя заживо сжирают? А толку от этого? Кому легче?

— Мам…

— Молчи, — обрывает она жёстко, и глаза ее блестят от слез. — Я твоего отца потеряла.

Думаешь, я не знаю, что такое вина выдавшего? Думаешь, он себя не грыз, когда с лесов на той

стройке навернулся? Грыз! И себя, и бригадира того, и судьбу-суку. Только легче не стало.

Я замолкаю. Крыть нечем.

— Ты Пашку спас? Спас. Вытащил живым? Вытащил. Значит, живи с этим стержнем, а не хорони

себя раньше времени. А комиссия… — она пренебрежительно машет рукой. — Разберётесь. У тебя

жена вон какая. Такая не бросит. За тобой в огонь пойдет и горы свернёт.

Смотрю на неё и вдруг понимаю, как дико мне её не хватало. Не редких звонков по телефону, а

вот этого. Её жесткой, не терпящей нытья любви. Её веры в меня.

— Спасибо, мам, — выдыхаю глухо.

— Не за что, сынок. Иди, ложись ещё. Ярославе нужен мужик со свежей головой, а не этот… —

она кивает на моё осунувшееся лицо. — Иди.

Только уснуть уже не выходит.

Валяюсь, пялясь в потолок. В башке крутится бетономешалка из мыслей.