Жена офицера. Я тебя отвоюю - Анастасия Дмитриевна Петрова

переносице.

— Скажите, Макаров… вы осознавали риск, когда меняли маршрут?

— Осознавал. Но если бы я в тот момент думал о собственных рисках и уставах, они бы все там

легли в землю.

Он смотрит на меня долгих несколько секунд. Потом медленно, задумчиво кивает.

— Хорошо. Позиция ясна. Мы примем решение. Подождите в коридоре, подполковник.

И всё? Так быстро?

Я шёл сюда как на расстрел, готовился с боем отстаивать каждое своё решение, а сейчас,

выйдя за дверь, не ощущаю ничего, кроме звенящей пустоты. Будто из меня выкачали весь

кислород.

Опускаюсь на жёсткий стул в пустом коридоре и гипнотизирую стрелки наручных часов. Перед

глазами стоит Яра. Представляю, как она там изводится на нервах, ходит из угла в угол,

накручивая себя. Я столько всего должен ей сказать, так невероятно виноват перед ней за весь

этот ад.

Головой-то я чётко осознаю: не специально отшиб себе память после той контузии, не по своей

воле прокатил любимую женщину по таким жутким эмоциональным качелям. Но этот свинцовый груз

вины давит на плечи так, что дышать больно. Потому что с ней так нельзя. Она такого дерьма

не заслужила.

Время тянется как гудрон. Проходит пятнадцать минут. Двадцать. Полчаса.

В кармане вибрирует телефон. Сердце тут же болезненно ёкает.

Всё-таки не выдержала моего молчания.

Снимаю трубку, и в динамике бьётся её голос — звенящий, как натянутая до предела струна.

Она тут же начинает испуганно тараторить, сбиваясь на полу всхлипы, а мне сейчас важнее

всего на свете просто её успокоить, стать для неё стеной, как и должен.

— Ещё нет, родная, — отвечаю глухим шёпотом, прикрывая рот ладонью, чтобы не разносить эхо

по этажу. — Всё нормально, жду решения.

Долгая дрожащая пауза на том конце, а потом тихий, отчаянный выдох:

— Я молюсь, Глеб. Молюсь за тебя.

Горько усмехаюсь, пряча тёплую, рвущуюся наружу улыбку от пустых коридорных стен. Говорю

ей, как сильно, до одури её люблю, обещаю скоро набрать и сбрасываю вызов.

Только через сорок долгих, изматывающих минут дверь кабинета наконец с щелчком открывается.

Женщина выходит первой, плотно прижимая к груди свою папку, и бросает на меня короткий,

нечитаемый взгляд:

— Заходите, подполковник.

Возвращаюсь в кабинет. За длинным столом всё изменилось. Особист в штатском уже стоит, сухо

и по-деловому застёгивая портфель с бумагами. А полковник из штаба смотрит на меня и...

вдруг едва заметно, как-то по-человечески тепло улыбается одними глазами.

— Комиссия постановила: ваши действия признаны полностью соответствующими боевой

обстановке, — его голос звучит уже не казённо, а твёрдо и уважительно. — Нарушений приказа

не выявлено. Более того, Макаров, мы подготовили представление к награде. За грамотное

руководство и спасение личного состава в условиях, сопряжённых с исключительным риском для

жизни.

Я стою как вкопанный. Просто не верю своим ушам. Воздух снова комом застревает в горле.

Да что ж блядь такое?

— То есть... — хрипло переспрашиваю я, чувствуя, как под рёбрами начинает бешено колотиться

сердце.

— То есть можете быть абсолютно свободны, подполковник Макаров. Идите к семье, — полковник

коротко кивает мне на прощание. — И... спасибо за службу.

И это всё?

Выхожу из здания на ватных ногах. Так быстро?

Я готовился к самым жёстким сценариям, к судам, к срыву погон, стискивал зубы в ожидании

удара, хоть в глубине души и продолжал верить в лучшее. Но оказывается… Оказывается, жизнь

не всегда бывает только беспросветным дерьмом.

Вдыхаю морозный воздух полной грудью, чувствуя, как он обжигает лёгкие — сладкий, пьянящий

воздух свободы. Достаю телефон и набираю единственный нужный номер.

Жизнь продолжается. Как минимум потому, что конкретно в моей судьбе есть эта невероятная,

особенная женщина. Без неё я бы точно сломался или сдох там, в забытом богом ущелье.

Глава 58. Ярослава

Глава 58. Ярослава

Меня будит острая, тянущая боль внизу живота. Она врывается в сон нагло, заставляя резко

открыть глаза и замереть.

Я стараюсь не дышать, прислушиваясь к собственному телу. Малыш внутри тоже затихает, словно

сгруппировавшись в ожидании. Спустя минуту спазм отпускает так же внезапно, как и начался. С

облегчением выдыхаю, убеждая себя, что это просто ложная тревога. Тренировочные. Анастасия

предупреждала, что на этом сроке так бывает.

Осторожно перекатываюсь на бок и перевожу взгляд на диван. Глеб спит там уже вторую неделю

— боялся случайно задеть меня во сне. Лежит неудобно, вполоборота, свесив тяжелую руку к

полу. Лицо расслабленное, без привычной жесткой складки между бровей. Сейчас он совсем не

суровый подполковник. Не герой. Просто мой уставший мужчина, которого я так люблю.

Новая волна накатывает быстрее, чем я успеваю сделать следующий вдох. Опоясывает спину,

скручивает так, что темнеет в глазах.

— Ох...

Пальцы намертво впиваются в простыню. Я выгибаюсь, пытаясь наладить дыхание, как учили на

курсах.

Вдох, выдох. Раз, два, три...

Нет, счет сбивается, воздух застревает в горле. И когда боль наконец нехотя отступает,

сомнений не остается. Это не ложная тревога. Началось.

— Глеб, — зову тихо, потому что голос отказывается слушаться. — Глеб!

Он подскакивает мгновенно, словно по боевой тревоге. Оценивает обстановку за долю секунды,

находит меня взглядом и тут же оказывается рядом у кровати.

— Что? Яра, что такое?

— Рожаю, кажется.

Его лицо в этот момент — это отдельная история. Настоящий офицер, не раз смотревший в глаза

реальной опасности, бледнеет как полотно. Глаза округляются, челюсти сжимаются до скрипа. Я

бы рассмеялась от этого контраста, если бы не было так больно.

— Как это — кажется? Ты уверена?

— Глеб, у меня настоящие схватки. Я уверена.

Он пулей вылетает из спальни, и уже через секунду в коридоре громыхает его почти командный

голос:

— Мам! Ирка! Она рожает!

Дальше квартира погружается в контролируемое безумие. Любовь Васильевна тут же берет

руководство на себя, Ира гремит молниями на заранее собранных сумках. Меня бережно, но

настойчиво кутают в безразмерное пальто, полностью игнорируя мои слабые протесты о том, что

мне вообще-то жарко. Глеб не выпускает мою руку, и я чувствую кожей, как его большая,

горячая ладонь мелко дрожит.

В такси он сидит как каменный. Взгляд прикован ко мне. За окном проносится зябкое, серое

утреннее небо, а в салоне слышно только мое прерывистое дыхание. Интервалы съеживаются.

Четыре минуты. Три... Две.

— Глеб, — шепчу я, когда очередной спазм сжимает внутренности в тугой узел. — Дыши со мной.

— Я дышу.

—