Жена офицера. Я тебя отвоюю - Анастасия Дмитриевна Петрова

тумбочки телефон, ухожу балкон и начинаю долбить по номерам.

Сначала в часть, потом в кадры. Стандартная бюрократическая отрыжка: пишите запрос, ждите

комиссию, всё через задницу.

Потом знакомому медику из госпиталя Бурденко, связи-то остались. Прошу пробить по базам

Пашку. Тот мнётся, обещает узнать, но сразу предупреждает, что данные засекречены, дело на

контроле сверху.

Ближе к обеду меня начинает откровенно крыть.

Сижу на кухне, сжимаю мобильник в руке так, что пластиковый корпус трещит под пальцами.

Внутри закипает глухая, черная злость. На ублюдочную систему. На бумаги.

И больше всего на себя.

Бессилие — самое паршивое чувство для мужика.

— Глеб?

— Не подходи сейчас, пожалуйста, — рычу, даже не оборачиваясь.

Яра замирает на пороге, спиной чувствую её взгляд, слышу её прерывистое дыхание, и от этого

бесит всё ещё сильнее. Я не хочу, чтобы она видела меня таким слабым.

Прижатым к стенке.

— Глеб, — повторяет тихо, но родной голос не дрожит. — Посмотри на меня.

Разворачиваюсь резко, готовый рявкнуть, чтобы оставила в покое, но слова застревают в

глотке. Она стоит в дверях, инстинктивно прикрывая ладонями округлившийся живот. Смотрит

прямо на меня своими невозможными зелеными глазищами.

Без страха. Без жалости. Прямо под танк лезет, дура моя смелая.

— Что? — выдавливаю сквозь зубы.

— Ничего, — делает шаг вперед. — Просто хочу, чтобы ты знал, что я никуда не уйду. Я рядом.

— Яр, я сейчас не в том состоянии, чтобы…

— А я не спрашиваю, в каком ты состоянии, — подходит вплотную, кладет свои теплые ладони

мне на грудь, прямо поверх футболки. — Я тебя таким тоже люблю. Злым, уставшим, виноватым.

Любым. Понял меня?

И внутри что-то с громким хрустом ломается. Стена, которую я выстраивал всё утро, рушится к

херам.

Выдыхаю так, словно легкие были забиты стеклом. Сгребаю её в охапку, прижимая к себе до

хруста в ребрах, и зарываюсь носом в её волосы.

Запах настолько пьянит, что голову даже ведет в сторону.

— Я не знаю, что делать, — хриплю ей в макушку. Признаться в этом ей, всё равно что вскрыть

вену. — Он в коме, Яр. А я даже узнать ничего не могу. Я связан по рукам и ногам.

— Узнаешь, — шепчет она уверенно, поглаживая меня по спине. — Ты всё сможешь.

— А если он умрет…

— Он не умрет. Ты его вытащил тогда не для того, чтобы он сейчас сдался.

Отстраняюсь, заглядывая в эти лесные омуты.

— Откуда ты знаешь?

— Чувствую, — моя девочка слабо улыбается уголками губ. — И вообще, у меня теперь через

твоего сына прямая связь со вселенной. Так что не спорь со мной, Макаров.

Усмехаюсь. Впервые за эти долгие, блядь, часы.

— Дурочка ты моя.

— Твоя, — кивает она серьезно. — И это главное.

Ближе к вечеру телефон все-таки оживает.

Номер незнакомый, но московский. Внутри всё мгновенно сжимается в плотный, тяжелый кулак.

— Подполковник Макаров?

— Да.

— Вас беспокоят из военного клинического госпиталя. По поводу лейтенанта Астахова Павла.

Сердце пропускает удар и начинает долбить о ребра с удвоенной силой. Пальцы белеют на

трубке.

— Слушаю. Говорите.

— Состояние вашего сослуживца оценивается как тяжелое, но стабильное. Вчера была

зафиксирована положительная динамика. Пациент вышел из комы. Сейчас идет процесс…

В ушах звенит. Я больше ни хрена не слышу, что там дальше чеканит по протоколу женский

голос.

Информация закрыта, обстоятельства выясняются… плевать.

Вышел из комы.

Отбиваю вызов, несколько секунд просто стою посреди коридора, тупо уставившись в стену. А

потом срываюсь с места.

Влетаю в гостиную. Яра сидит на диване рядом с матерью, Ирка что-то им рассказывает. Они

оборачиваются на меня разом, а Яра замечает мое лицо и тут же вскакивает с места.

— Глеб? — голос звенит от напряжения. — Что случилось? Из госпиталя звонили?

Я делаю к ней шаг, сгребаю в охапку обеими руками. Прижимаю к себе так, что она слабо

охает, утыкаюсь лицом куда-то ей в шею.

— Жив, — хриплю, и горло дерет, как наждачкой. — Пашка жив. Вышел из комы.

Сзади раздается судорожный вдох Ирки, потом тихий, надрывный всхлип. Мать шумно выдыхает и

начинает торопливо креститься, шепча что-то себе под нос.

А Яра просто молча обвивает меня руками за шею. Крепко-крепко.

Зарывается пальцами в мои волосы на затылке. И я стою посреди этой чертовой комнаты,

вжимаясь в свою жену, чувствуя между нами упругий живот с нашим сыном, и впервые за долгие

месяцы могу просто... дышать.

Полной грудью. Без этого свинцового груза вины, который давил меня к земле.

Жив.

Значит, всё не зря. Мы выкарабкаемся. Со всем остальным дерьмом, с комиссиями, рапортами,

бумажками, мы разберемся. Теперь разберемся.

А еще бы узнать, кто все-таки дал добро на информацию про Пашку. Ведь кто-то захотел, чтобы

я узнал, что он пришел в себя.

Глава 56. Ярослава

Глава 56. Ярослава

— Что случилось, Яра? Ты сама не своя… — раздается за спиной тихий, но обеспокоенный голос

мужа.

Глеб ловит меня почти с поличным. От неожиданности я резко вздрагиваю, пальцы предательски

разжимаются, и телефон с глухим стуком летит на ламинат. Тут же начинаю суетиться,

лихорадочно поднимаю аппарат, пытаюсь натянуть на лицо беспечную улыбку и сделать вид, что

все в порядке. Но от мужа ничего не скроешь — он считывает мое состояние за секунду.

Он мягко прикрывает дверь в спальню, чтобы нас не было слышно остальным в доме, делает

несколько шагов навстречу и ловит меня в кольцо своих рук.

Прижимает к себе так крепко и уверенно, что исходящее от него тепло начинает плавить мою

панику. Я прикрываю глаза, вдыхая его родной запах, и чувствую, как напряженные мышцы

постепенно расслабляются.

— Что такое? — басом повторяет он свой вопрос и пытливо заглядывает мне в глаза.

Я моментально сдаюсь под проницательным натиском его темного взгляда. Силы притворяться

иссякают. Роняю потяжелевшую голову на его стальную грудь, слыша размеренный стук чужого

сердца, и с шумом, полным отчаяния, выдыхаю:

— Отец не берет трубку уже третий день… Мама говорит, что ему просто нужно время остыть. Но

я так волнуюсь, Глеб. До тошноты. Мне просто ужасно. Будто чувствую свою личную вину за то,

что он дошел до точки и поссорился с Орловым, хотя умом понимаю, что на самом деле я ни в

чем не