Аллей-уп. Том 2 - Владислав Викторович Порошин

То есть в эти числа каждый день должно было состояться сразу по три игры, и тем самым как бы моделировалась ситуация олимпийского баскетбольного турнира. А вот о том, что эти игры никто толком не посмотрит, их не покажут по телевизору, о них не напишут газеты, и что больше половины матчей пройдёт при пустых трибунах никто даже не задумался. По мнению чиновников выходило, что сборная — это главное, это наше всё, а отдельные спортсмены, зрительский интерес, коммерческая выгода от продажи билетов — это какой-то малозначительный мусор. Кстати, такой бестолковый и бездарный календарь никакой пользы для сборной страны принести не мог в принципе. Хотя бы потому, что после чемпионата СССР до Олимпиады будет ещё целых три месяца, за которые спортивную форму можно два раза потерять и два раза снова набрать.

— Владимир Петрович, можно вопрос? — я подошёл к главному тренеру, который задремал на переднем сиденье автобуса, что увозил нас по заснеженной трассе всё дальше и дальше от родного Ленинграда.

— Ну? — недовольно крякнул Кондрашин.

— Я просто хочу понять. Значит мы сейчас пять матчей сыграем в Каунасе. А потом, 21-го декабря, все двенадцать команд приедут в Вильнюс и проведут там ещё по шесть игр первого круга? Правильно?

— Ну? — Петрович приоткрыл один глаз и недовольно покосился в мою сторону.

— То есть мы ни разу за весь первый круг не сыграем при своих трибунах и для своих зрителей? — проворчал я. — Так же как киевский «Строитель», минский РТИ и московские ЦСКА и «Динамо»? Зато «Жальгирис» и «Статиба» весь первый круг будут выступать дома при своих трибунах!

— Что ты ко мне пристал⁈ — рявкнул Кондрашин.

— Я просто хочу понять — зачем мы своими руками убиваем советский баскетбол? — хмыкнул я и разбудил второго тренера нашей команды Евгения Кожевникова.

— Что ты сказал? — сердито пробурчал Кожевников.

— Такой календарь, при котором грубо нарушается спортивный принцип, и при котором не происходит популяризации вида спорта, ведёт к деградации и резкому падению спортивных результатов, — я четко отчеканил каждое слово. — Югославия уже наступает нам на пятки. А скоро нас начнут обыгрывать итальянцы, испанцы и греки. Мы ведь по сути катимся в пропасть!

— Да успокойся ты, Юрьев! — гаркнул Арзамасков из середины салона. — Пока мы только катится в Литву!

— Ха-ха-ха! — развеселилось половина автобуса.

— Я посмотрю, как вы будете ржать, когда мы с таким бездарным календарём обделаемся на родной московской Олимпиаде в 1980-ом году! — ответил я. — Ни один серьезный чемпионат не проводится по такой тупой схеме! Съехаться в один город и там провести небольшой турнир — это хорошо для чемпионата среди школьников или учащихся ПТУ. Но мы-то Высшая лига! Нам обязательно нужно играть матчи с разъездами, дома и в гостях, и конечно же проводить игры плей-офф.

— Слушай, Юрьев, иди пожалуйста спать, — отмахнулся от меня Кондрашин. — Мне, кстати, по твоей милости сегодня утром позвонили из Смольного. Вернёмся из Каунаса, снова пойду на ковёр к товарищу Романову. И это всё из-за тебя.

— То есть всем — пофиг, а мне одному — нет? — всплеснул я руками. — Как же так, Владимир Петрович, в Штатах делают всё, чтобы зритель пришёл на трибуны, а у нас делают всё, чтобы зритель на баскетбол не ходил? Нет нормального календаря, нет толкового освящения в прессе. А ведь баскетбол по популярности во всём мире — спорт номер два. В него играют в каждом уголке света, и в Австралии, и в Южной Америке. А в хоккей играют всего в нескольких странах.

— Уйди, Юрьев! — прошипел на меня второй тренер Кожевников. — Отвяжись! Чё пристал как репей?

— Да делайте, что хотите, — тяжело вздохнул я и, держась за поручни, так как автобус постоянно трясло, направился в конец салона, где расселись мои юные друзья: Саша Белостенный, Гена Капустин и Сергей Тараканов.

К слову сказать, сегодня рано утром Белый, Тарик и Капуста сдали свои магнитолы в комиссионку и положили на сберкнижку по две тысячи рублей. И взамен дорогущих первоклассных американских магнитол купили вскладчину простенький кассетный магнитофон фирмы «Весна-305». Да он немного шипел, но в принципе — музыку и слова было слышно и их даже можно было разобрать.

А ещё сегодня утром прямо в общежитии училища у меня состоялся неприятный разговор с юной 17-летней баскетболисткой Машей. Она как раз вернулась с каких-то сборов и я ей подарил, привезенные из Штатов кроссовки и джинсы. А потом честно признался, что у меня появилась подруга, и у меня всё с ней серьёзно, поэтому мы вместе больше гулять не будем. После чего Маша устроила истерику и обозвала меня разными нехорошими словами. Однако подарки мои взяла. А Саша Белостенный, который стал свидетелем скандала, заявил, что я ещё хорошо отделался, а то Машка могла бы и лицо расцарапать. Я же ответил, что лучше горькая правда, чем сладкая ложь.

Затем после этого неприятного разговора я опять позвонил на квартиру Лене Ореховой. Но она всё ещё была на соревнованиях в Москве. В общем, с личной жизнью у меня и в этом 1975-ом году тоже что-то не складывалось.

— Какая разница где играть? — спросил Гена Капустин, когда я присел на соседнее пассажирское кресло, рядом с Сергеем Таракановым.

— В самом деле, — поддержал его Белостенный, — какая разница, где побеждать в Каунасе или в Ленинграде? Ха-ха-ха.

— Большая, мужики, очень большая, — проворчал я. — Вы видели, что происходит в Штатах? Там поход на баскетбол — это праздник, это событие. На него идут семьями, чтобы поддёржать свою любимую команду. А потом, когда дети вырастают, они ведут на матчи уже своих детей. Это и называется пропаганда здорового образа жизни. Там баскетбол как шоу, как спектакль. Мы же будем играть днём, пока большинство людей на работе, при полупустых трибунах, как на первенство водокачки.

— Но ведь так лучше для сборной, — пискнул Генка.

— Не мели чепухи, Капустик. Для сборной важно, чтобы игроки постоянно прибавляли в мастерстве. А настоящий прогресс возможен только в самых напряжённых матчах серии плей-офф, которые мы тоже не играем, — отмахнулся я и, вынув из кармана русско-литовский разговорник, принялся зубрить литовские слова. Изучая другой язык, мои нервы странным образом сами сбой приходил в норму.

Кстати, не назвал бы литовский язык каким-то особенно сложным. Многие его слова были созвучны русским