Кабальеро - Виктор Коллингвуд

* * *

Между делом я готовился к бою. Каждое утро лазил по вантам «Елисаветы» под ржание матросов, потом садился на бушприт над самой водой и сидел, свесив ноги, пока не переставало тянуть вниз. Я не собирался смотреть под ноги на трёх ростах, но тело стоило заранее приучить к высоте.

Плотник пресидио вытесал палки из кривого тяжёлого здешнего дуба, с простой крестовиной вместо гарды. Взвесив обе на руке, Эстебан выбрал себе одну и ушёл, не сказав ни слова. Вторая досталась мне, и я унёс её к себе на постой. Вещь была подлая. Плечо через полчаса гудело, как после первого дня в качалке, и понятно было, зачем Эстебан выбрал именно её. Он с такой шпагой вырос, а я держал её в руках третий день.

Ну и ладно. За меня будет фехтовать тело Фёдора Толстого, оно годами училось этому в Морском корпусе и в гвардии. Моё дело придумать, чем удивить. И я придумал кое-что дня через два, а дальше отрабатывал это уже в закрытой палатке на берегу, где снаружи бдил Ефимка с Чернышом. Пацан относился к службе серьёзно и шуганул даже Лангсдорфа, сунувшегося спросить про фитили. «Барин велел никого не пускать! Хоть учёного, хоть губернатора!» Правильно понимает службу, далеко пойдёт.

* * *

К обеду третьего дня я отправился в арсенал пресидио. Точнее, в тот отнорок арсенала, где держали негодный порох. Ясное дело, никто бы не пустил русского графа в настоящий погреб. С собой я взял Савву, Ефимку и Лангсдорфа, для перевода и как главного по фейерверку. Провожал нас дон Луис с тем самым седым сержантом. Комендант передал вопрос сыну, и правильно сделал, с Луисом можно было говорить о деле.

Внутри я, признаться, ждал сырую яму с плесенью, а увидел порядок. Бочонки стояли на решётках, каждый осмолён, а у входа на гвозде висела книга, где сержант записывал, что и когда открывали. В углу на жаровне грелся котелок со смолой, чтобы после осмотра тут же залить крышку заново. Небогато у них, но служба идёт, я бы рискнул доверить склад такому сержанту.

Савва молча открыл один бочонок, другой, третий. Насыпав пороху в ладонь, смотрел на зерно, тёр меж пальцев, нюхал, лизнул. Потом отсыпал в тряпицу по щепоти из каждого и, выйдя на воздух, поджёг пробы одну за другой. Одна пыхнула бодро, две другие зашипели, как мокрые дрова. Он вернулся и доложил:

— Вашсиясь, ямчуги много потерялось. Даже не пойму, как так вышло при их порядках. Могу восстановить чуть больше половины, а недостающую часть вымою из остатка пороха. Была бы она тут в достатке да добрая, почти всё бы поднял.

Половину, значит. Но лучше попросить с запасом, из расчёта трети.

— Дон Луис, — сказал я. — Мне нужно пять бочонков.

Лангсдорф перевёл, тот ответил не сразу.

— Отец говорил о двух. Два бочонка — это подарок. Пять это уже торговля, а она с иностранцами запрещена.

— Никакой торговли. Третий бочонок за фейерверк для миссии, падре уже ждёт. А четвёртый и пятый я меняю на вещь, которой у вас нет и которая нужнее пороха.

— И что же это?

— Кремни. Я видел ружья ваших солдат. Кремни сточены до ногтя, половина не даст искры даже по сухому. У меня на «Елисавете» их мешок, английских, я отдам вам полсотни.

Брат Кончиты переглянулся с сержантом. Ему год не присылали ни пороха, ни кремней, а тут русский разбойник сам предлагает то, о чём он писал в Монтерей три рапорта.

— Сто! — сказал он.

— Восемьдесят, и ваш сержант сам отберёт бочонки, где порох посуше.

— Идёт!

Перетёрли. Сержант пошёл отмечать бочонки мелом, а Савва, уже собираясь, кивнул в дальний угол, где под рогожей стояло ещё с десяток свежих, судя по состоянию покрытия.

— А те, вашсиясь, почему не показали? Свежие ведь.

Лангсдорф перевёл вопрос, и сын коменданта вдруг длинно и с чувством выругался по-испански, отчего Лангсдорф покраснел и передал только суть. В Монтерее нашлись умники, которые сочли себя умнее Папы Римского и прислали в пресидио порох на колониальной ямчуге.

— А она сосёт воду даже из воздуха, благородные доны! — переводил Лангсдорф уже с азартом. — Через два месяца этот порох бил вполовину слабее, а через год перестал гореть вовсе!

— Как это? — не понял я. — Порох он и есть порох.

— На добрый порох, вашсиясь, — вмешался Савва. — Ямчуга надобна персиянская або индийская. Только её нынче ни к нам, ни к испанцам не возят, война. У нас её в ямах растят, с поташом, годами. А ископаемая ямчуга, что в других землях копают, она много хуже! Свежий порох из неё стреляет и взрывает добро. Только полежит, и всё, воду в себя тянет, как губка.

Испанец добавил ещё что-то злое, и Лангсдорф перевёл, что некоторым сеньорам в Монтерее очень хочется, чтобы колониальную селитру можно было пускать на порох, а не только продавать в лавках на удобрение.

Ага! Здесь, в этой дыре, селитру продают в лавках, и ранчеро её покупают. И порох из неё горит как надо, пока свежий. Так для моих дел другого и не требуется: скалы рвать, учебные стрельбы вести, фейерверки пускать. На свой боевой запас я эту дрянь не пущу, а на всё остальное она пойдёт за милую душу.

Тут Лангсдорф не выдержал и вставил пять копеек от себя.

— Савва ест не совсем прафф! Селитра из содиум можно переделайт в селитра из потассиум. Это умейт ещё больше триста лет назад. А немецкий химик Глаубер ест улучшайт этот способ.

— Так её ещё и в добрую переделать можно? — обрадовался я.

— Можно! — решительно подтвердил немец. — Но я знайт только принцип. Нужен опытный химик, в Европе такой ест, но не быстро. И это дорого, граф! Иначе весь мир делайт бы так. Этим пользуйт только в большой война, когда пороха нет совсем.

Дорого и не быстро, потому что нужен знающий именно эту тему химик. Слышал я такие речи и не раз! А потом всё же добивался, чтобы дело делалось. Я велел Савве найти лавку и купить мешок этой самой колониальной селитры на пробу, а Лангсдорфу написать в Европу всем знакомым химикам, каких сочтёт нужным.

*