Кабальеро - Виктор Коллингвуд

значения. Бояться самого боя мне и в голову не приходило. Драться должно было тело Фёдора Толстого, а оно всю жизнь сражалось с правшами. С левшой всё выходило наоборот, укол приходил не с той стороны, отбив уходил не туда, и мой трюк, отработанный в палатке до автоматизма, был рассчитан на правшу. На секунду мне захотелось всё переиграть. Потом я вспомнил карты в отцовском доме, сдачу с низов, которая не шла, пока я думал, и вышла сама, стоило мне перестать думать. Федя гений, если Ярослав не лезет ему под руку. Ладно, пусть тело дерётся само, а я оставлю себе один момент и подстроюсь к нему по ходу.

Луис махнул платком, и Эстебан начал атаку. Двигался он очень аккуратно: ни одного широкого замаха, ни одного шага, где можно потерять опору. Короткие тычки в грудь, рубящие сверху, всё в линию, всё с возвратом. Он берёг равновесие и ждал моей ошибки, потому что на высоте в три роста её достаточно. Хорош, чертяка, признал я про себя, отбивая третий тычок. Тело моё работало само, руки отбивали, ноги переступали по бревну без моего участия, и я старался им не мешать. Пару раз палки сшиблись так, что отдалось в плечо до самой шеи, и я понял, чем кончится дело, если он всё-таки достанет меня сверху.

Эстебан был настоящим фехтовальщиком с хорошей школой, после каждого укола Эстебан возвращал палку к себе, так его учили с детства, и он делал это не думая, как обычные люди пользуются вилкой. На этом я его и поймал.

Я нарочно пропустил очередной тычок, и всё равно ощущение было такое, будто в рёбра с размаху ткнули оглоблей. Палка ударила в левый бок, и в тот миг, когда Эстебан начал тянуть её обратно, я зажал её левой рукой, локтем и всем боком, как зажимают в драке чужую руку с ножом. Он дёрнул, но вырвать оружие из моего захвата не сумел. Тут бы ему разжать пальцы, и, может быть, всё кончилось бы иначе, но дворянин не бросает клинка, и он рванул снова, а я уже рубил правой сверху, с плеча, со всей дури, по той самой левой руке, что держала палку.

Хрустнуло, он вскрикнул, палка осталась у меня под мышкой, а Эстебана повело назад. Взмахнув здоровой рукой, он поймал воздух и рухнул с трёх ростов вниз, на камни, торчащие из песка.

На берегу стало тихо, потом закричали дамы. Я спустился по лестнице сам, оставив палку Эстебана на стеньге, и подошёл посмотреть. Он лежал на боку, серый, прижимая левую руку к груди, а правая нога ниже колена торчала под таким углом, под каким ноги не гнутся. Живой! Он смотрел на меня снизу вверх, и злобы в его взгляде было куда больше, чем боли.

Донья Беатрис даже веер не раскрыла, чтобы спрятать лицо, а Кончита держала Резанова за руку при матушке, и донья Мария Игнасия впервые на моей памяти этого не заметила.

* * *

Офицеры вспыхнули сразу. Двое молодых, приятели Эстебана, пошли на меня прямо через толпу, толстый корнет орал, что хватать оружие рукой бесчестно, и я уже прикидывал, кого из этих сук уронить первым, когда между нами встал комендант.

— Состязание было на ловкость, сеньоры. Кто удержался на бревне, тот и ловчее. Дон Луис, вы — судья этого состязания. Вы все видели?

— Условия не нарушены! — подтвердил Луис. —. Бревно, палки, три роста. О руках уговора не было.

Дон Хосе повернулся к носилкам, на которых уже лежал мой недавний противник.

— А вам, дон Эстебан, я запрещаю покидать дом, пока вы полностью не поправитесь. Это — приказ коменданта!

Солдаты унесли носилки. Молодые офицеры отступили, но так, как отступает до поры братва после стрелки, когда старший велел разойтись.

Через три дня, ночью, донья Беатрис рассказала мне, как Эстебан проводит время дома. Оказалось, что домашний арест ему не помеха, он только сменил оружие. К нему ездят приятели, ездят ранчеро, ездит даже толстый корнет, и он расспрашивает всех подряд, о чём говорил русский граф на приёме, с кем сидел, о чём спрашивал старого вакеро, и зачем русскому учёному понадобилось три раза ездить к дальним лугам. Коменданта Эстебан считает купленным русскими и намерен написать об этом в Монтерей.

— Он думает, что вы ищете дорогу для солдат, — сказала Беатрис, водя пальцем по моей груди, где расплылся синяк размером с тарелку. — Что русские хотят прийти сюда по суше.

Дорогу я, и правда, Искал, хоть и не для солдат. Но если Эстебан сложит в одну картинку вакеро, ручьи и учёного, о золоте узнает весь Монтерей, а там и Мехико. Тогда за золотоносную долину примутся всерьёз, но — без меня. Ждать было нельзя, а вот просто сесть в седло и уехать на три дня никак не получилось бы. Испанцы чужого офицера вглубь страны не выпустят, у них на этот счёт указ.

Резанов тоже не отпустит, я нужен ему на приёмах при Кончите. Требовался предлог, и к утру, лёжа рядом со спящей Беатрис, я его нашёл: научная экспедиция! Лангсдорф давно ныл про дальние луга и горы, а наука в этих краях уже открыла мне и погреб, и полотно.

С Резановым я заговорил за завтраком.

— Николай Петрович, Лангсдорф просится к большой долине. Травы, жуки, камни, дня на три-четыре. Я поеду с ним, для охраны и порядка.

— Граф, что вам спокойно не сидится? Три дня тому у вас был поединок, а теперь вы спешите в горы? Испанцы решат, что мы шпионим.

— Пусть думают, что русские чудаки ловят бабочек. Кстати, Лангсдорф обещал первую новую тварь, какую найдёт, назвать вашим именем. По-латыни, в учёных книгах, на веки вечные.

Камергер отставил чашку.

— Тварь?

— Бабочку, мотылька, червяка, что попадётся. Тут, говорят, водятся красные черви, каких в Европе не видали.

— Червяка не надо, граф. Пусть будет бабочка.

— Как прикажете, Николай Петрович. Резановская бабочка.

Он отпустил меня с таким лицом, будто она уже сидела у него на эполете. Через неделю, к бабке не ходи, экспедиция станет его собственным замыслом, и пусть.

С комендантом вышло ещё проще. Я явился к нему с Лангсдорфом и просьбой: учёный желает описать большую долину для Петербургской академии и европейских обществ.

— Долину, дон Хосе, которую первым показал миру комендант Аргуэльо.

— В Мадриде о моей долине и не