Кабальеро - Виктор Коллингвуд

Слюда. Лёгкая, плоская, она плавала поверху и уходила с водой, а на дне лотка осталось чуть тёмного песка и две крупинки, которые могли быть чем угодно. Тилезиус объявил их золотом, Лангсдорф обманкой, а Горнер сказал, что без второй пробы оба говорят зря. Тут я с ним согласился и завёл порядок.

— Значит, так. Берём в одинаковых местах, где вода замедляется и бросает тяжёлое. Лёгкое смываем, остаток сушим и ссыпаем в бумажку с номером, а Горнер переносит его на карту, к точке. Никаких «кажется»! Только то, что осталось на дне.

Лангсдорф взял на себя воду и берега, Тилезиус подписывал и сравнивал наносы, Горнер связывал каждую бумажку с ручьём и стоянкой. Никто из них золота не искал ни разу, да и мой опыт, приобретённый рядом с Ураловым, был скудным. Но я ещё в прошлой жизни умел выстраивать систему на чём угодно, от вещевого рынка до склада с палёным спиртом, и ручей от них отличался мало. Сравниваешь одно с другим и смотришь, где растёт.

Росло медленно. Два ручья отбросили сразу, ещё один после второго дня. Дожди не кончались, тропы между ручьями раскисли, и на одном броде лошадь Тилезиуса ушла по брюхо, так что вьюк с папками мы спасали втроём, а переправу искали заново. На третий день промышленные подстрелили одичавшего бычка из стад миссий, ушедшего от пастухов в долину. Вакеро и наши взяли лучшее, вырезку и языки, а половину туши так и бросили волкам.

Только мясо бычка оказалось жестковато. К тому же дождь не унимался, дрова были сырые, и костёр больше дымил, чем грел, а говядина на таком огне выходила жёсткой, как подошва. Тут я вспомнил, как на корабле томил жилистое мясо, получая доморощенный брискет, и велел промышленным нагреть на углях речного песка. Котёл с мясом, водой и травами обложили горячим песком со всех сторон, сверху накрыли котелком и засыпали ещё, и через три часа мясо отходило от костей само. Промышленные глядели на это как на фокус.

— Барин, а на Ситке вы так не делали, — сказал Ефимка, облизывая пальцы.

— На Ситке говядины не было, да и дрова были сухие.

Между переходами и забором проб шла своя жизнь. Ефимка к четвёртому дню держал ритм и три аккорда, и промышленные перестали убегать к вьюкам. На каждой стоянке я метал топор с двадцати шагов, а потом поставил Ефимку на десять, и он с третьего раза попал в ствол. Черныш гавкал на «Голос!» уже без зайца, и я стал добавлять к слову жест, незаметный, два пальца к поясу. Учёные смотрели на это как на баловство. Ну и пусть.

На пятый день ниже нашей промывки по ручью ушёл первый мутный хвост, длинный, на полверсты. Вакеро, глядя на него, сказал Лангсдорфу что-то короткое.

— Он говорит, внизу вода видят. Кто-нибудь смотреть и думать.

Старик не стал пояснять, кого имел в виду. Тогда я велел промывать быстрее, а стоянки ставить подальше от воды.

Прошло шесть дней. Мы уходили всё дальше вглубь долины. Обжитые места давно остались позади, тропы становились хуже, вокруг тянулись леса, ручьи и болота. Золота по-прежнему не было. Мы набрали два десятка проб, но ни одна ничего не доказывала.

Пора было что-то решать. Если повернуть назад сейчас, мы вернёмся в срок, пусть и с пустыми руками. Если идти дальше, можно забраться туда, откуда вообще не выберемся. Людей у меня мало, места незнакомые, а встреча с большим индейским отрядом добром могла и не кончиться. К тому же Эстебан лежит дома и пишет своё письмо, а отпущенное мне время уходит.

Решил расспросить ученых — что они думают о наших перспективах. Тилезиус заявил, что золота тут явно нет. Лангсдорф, всегда с ним споривший, в этот раз согласился. Горнер промолчал.

В любом случае, решать было мне.

Я ещё раз посмотрел на наши пробы. Золота почти не было, так, отдельные золотинки. Но тут мое внимание привлекло другое. Черный песок.

Именно он, по словам Уралова, сопровождает золото. И вот что я увидел: от пробы к пробе его становилось все больше. Кажется, мы на верном пути!

Решено. Вернуться мы всегда успеем, а раз уж забрались так далеко, глупо отступать, не проверив последние ручьи.

— Идём дальше, — решил я. — Риск — благородное дело. Ещё два дня, господа! Все пробы берём выше вот этого места. Седлаем до рассвета.

Тилезиус собрался было спорить, но Горнер уже сворачивал карту.

* * *

К рассвету дождь перестал, и мы вышли к обширному, с заросшими берегами, притоку Сакраменто. Он выходил из тесной щели в холмах и, вырвавшись на простор, делал крутой изгиб. На внутренней его стороне лежала галечная коса, а под галькой, где вода после дождей била в берег, чёрный песок сидел толстым слоем на плотном жёлтом дне, из которого торчали крупные камни. Вода несла всё, что могла, и здесь отпускала самое тяжёлое. Лучшей ловушки я бы не придумал!

Наполнить лоток я успел, а помыть — уже нет. Черныш зарычал первым, низко, в сторону холмов на том берегу, и шерсть у него встала от загривка до хвоста. Потом вакеро медленно поднял обе руки от седла, ладонями к холмам, и тогда увидел и я. На гребне, шагах в двухстах, стояли люди. Семь или восемь, с луками, и ещё один шёл вдоль воды снизу, от нашей вчерашней промывки, глядя мимо нас, на мутную полосу, которая ещё тянулась по ручью.

Савва потянулся к ружью, промышленные к своим.

— Не трогать! — сказал я. — Оружие на землю.

Конечно, можно было их всех перестрелять. Но вернуться сюда после такой схватки можно будет только с ротой солдат, а их у меня нет. Воевать пока незачем.

— Скажи им, что мы хотим говорить со старшими, — сказал я вакеро через Лангсдорфа. — Мы гости и просим, чтобы нас отвели.

Старик слез с лошади, положил на землю свой нож и пошёл к воде один, подняв руки. После короткого разговора один из дикарей мрачно кивнул, и мы, свернув лагерь, пошли с ними.

* * *

К поселению нас вели два часа, вдоль реки. Охотники шли по бокам, не приближаясь. Ружья мы везли в чехлах, а Савва свои бочата обнял и не выпускал, как курица яйца. В дубовой роще перед поселением на нас никто не обратил внимания, потому что там шла работа. Женщины ползали по земле