Мировая война - Денис Старый

Прута, затем ниже, к Дунаю. — После кампании все прибегут делить результат. Каждый принесёт древнюю грамоту, родословную, старую карту, свидетельство монастыря, рассказ покойной бабки и обязательно докажет, что именно ему принадлежит половина Балкан. Нет. Такие вещи нужно готовить сейчас, пока остальные ещё не поняли, что именно мы собираемся положить на стол.

В дверь негромко постучали. Вернулся слуга с кофейником, поставил его на небольшой серебряный поднос, заменил чашки и так же бесшумно удалился. Запах свежего кофе мгновенно перебил тяжёлый дух свечного воска, бумаги и давно остывшей еды. Я налил себе первым, затем жестом предложил Румянцеву не церемониться. Граф наполнил чашку, но пить не стал, продолжая смотреть на карту.

— Антиох Дмитриевич? — наконец спросил он. Я поднял глаза поверх чашки.

— Он самый.

— Кантимир молод.

— Тем лучше.

— Ему восемнадцать, — возмущался Румянцев.

— Я знаю, сколько ему лет, Александр Иванович. Не забыли, что он мой родственник через жену? Но не это главное… Вы не знаете, мне же доподлинно известно, что Антиох умен не по годам. Он наставник моего наследника. И такой наставник, что я сам поражен, — ответил я, сделал глоток и поморщился: кофе оказался настолько горячим, что обжёг язык. — Молодость лечится временем. Глупость — гораздо хуже.

— Я слышал, ваше величество. Прошу простить меня…

— Я хочу видеть Антиоха Кантимира владетелем Молдавии, — произнёс я уже без всякой улыбки. Румянцев медленно поставил чашку на блюдце.

— Господарем? — уточнил он.

— Можете называть господарем, можете владетелем. Титул потом придумаем такой, чтобы половина Европы три месяца спорила, как правильно его переводить. Мне важнее территория. — Я положил указательный палец на карту. — Вот Молдавия. Но в таком виде она мне не нужна. Новое государство должно получить достаточно земли, людей и доходов, чтобы не превратиться в нищего русского просителя на Дунае.

Палец двинулся западнее. Румянцев проследил за ним взглядом и нахмурился ещё прежде, чем я остановился.

— Значительная часть Валахии, — сказал я. — С Бухарестом.

Румянцев некоторое время молчал. Он не спорил ради спора, и если замолкал вот так, значит, мысленно уже раскладывал проблему на части. Наконец граф провёл пальцем по карте от венгерских владений Габсбургов к Валахии.

— Вена потребует компенсацию, — сказал он. — Особенно если поймёт, что речь идёт не о восстановлении старой Молдавии, а фактически о создании нового государства. Императрица может согласиться на ослабление Порты, но сильное православное княжество под русским покровительством у австрийской границы… — Он качнул головой. — Это здесь воспримут почти как появление русской армии на постоянных квартирах.

— Именно поэтому вы и останетесь в Вене, — ответил я, отпивая кофе. — Я уеду, а вы будете объяснять, почему ему это не просто не опасно, а выгодно. И я перескажу вам, конечно, как и о чем мы говорили с вдовствующей императрицей. Не такие уж и настойчивые австрийцы. У них нынче никакого выбора нет, как и политических возможностей.

— Как и политической воли… Мария Терезия — дите, — решил поддержать мой разговор Румянцев, но быстро понял, что я не согласен с ним.

— Смотрите внимательно за Марией Терезией. Она сильная и умная, уже не ребенок, очень быстро повзрослеет. Так что не ошибайтесь на ее счет, иначе натворите ошибок.

Граф посмотрел на меня с выражением человека, которому только что вручили горящий дом и велели убедить соседей, что от него тепло.

— А сами валахи? Боярство?

— Вот с ними придётся работать отдельно, — ответил я. — И очень осторожно. Не надо приезжать в Бухарест и объявлять: поздравляем, теперь вы молдаване. После такого нас там будут любить примерно до первого русского солдата, оставшегося без ружья. Местные порядки сразу ломать нельзя. Земли Валахии должны войти в государство с широкой внутренней автономией хотя бы на первое время. Боярам оставить права там, где эти права не противоречат нашим основным требованиям. Церковь не трогать. Налоги не повышать. Лучше первые годы вообще уменьшить, если казна позволит. Люди должны очень быстро почувствовать простую вещь: после ухода турок им стало легче, а не просто поменялся человек, который забирает деньги. Именно вы должны стать помощником Антиоху Кантимиру.

— Рад стараться, Ваше величество. Но это уже больше похоже не на присоединение части Валахии к Молдавии, а на унию, — заметил Румянцев.

Я задержал чашку у губ.

— Вот. Хорошее слово. Запомните. Возможно, именно его и будем использовать. Молдавско-Валашское княжество, соединённые княжества, единое владение — название ещё успеем подобрать. Главное, чтобы никто не мог заявить, будто Россия просто отдала молдавскому господарю захваченную территорию. Пусть выглядит как объединение двух православных земель после освобождения от османской власти. А Бухарест… — Я снова посмотрел на карту. — Бухарест нужен. Без него конструкция получается слишком слабой.

— И вы хотите, чтобы Австрия признала это первой? — спросил граф.

— Не первой. Первой признает Россия, — поправил я. — Австрия должна стать первой великой европейской державой после нас. Вот этого вы и добьётесь. Не обещания «рассмотреть вопрос». Не доброжелательного нейтралитета. Мне нужно официальное признание нового государства и Антиоха Кантимира его владетелем. На бумаге. С подписью. С печатью. Так, чтобы через десять лет какой-нибудь венский умник не заявил, что никогда ничего подобного не говорил.

Румянцев медленно выдохнул и откинулся на спинку кресла. Вид у него стал задумчивым. Я почти физически видел, как в голове дипломата уже выстраиваются будущие беседы: с кем начать, кого пустить вперёд, кому дать слух, кому показать кусок проекта, кого напугать усилением турок, кого соблазнить торговлей.

В комнате снова стало тихо. За окном прошли колёса поздней кареты, дробно застучали по камню и постепенно затихли. Свеча возле Румянцева оплыла, по бронзовому подсвечнику сползла толстая капля воска. Кофе оказался хорошим — крепким, горьким, без той мерзкой кислоты, которую я терпеть не мог.

После нескольких глотков даже усталость немного отступила. Я посмотрел на карту Европы целиком и невольно усмехнулся. Испанцы дрались за Гибралтар, французы пытались понять, куда повернёт Россия, пруссаки слали курьеров в Берлин, австрийцы считали полки и крепости, англичане наверняка уже подсчитывали корабли. А я сидел глубокой ночью в русском посольстве в Вене и рисовал государство, которого ещё не существовало.

Хотя именно так они, наверное, и появляются.

— Ещё одно, Александр Иванович, — сказал я,