Полное погружение, вторая книга - Сергей Александрович Васильев

Германская охотница погружалась с отчаянием грабителя, застигнутого с поличным на месте преступления. Сначала в бурлящую пучину погрузился острый нос. Корма ещё несколько секунд неподвижно висела над водой, потом и она начала быстро оседать. Субмарина исчезала по частям, будто кто-то медленно затягивал её под бирюзовую ребристую крышу моря, будто сама морская глубь распахнула пасть, чтобы поглотить в металлического зверя.

Русский эсминец добрался до врага, когда волны уже сомкнулись над боевой рубкой и на месте погружения оставались водовороты, хлопья пены, да разорванная маслянистая гладь, бликующая на волнах. Не останавливаясь и не пытаясь изменить курс, кораблик шёл на таран. Турбины выли в стальном чреве, содрогая корпус, палуба мелко дрожала, нос упорно вгрызался в волну. Белая пена вскипала у форштевня, словно море в ужасе пыталось удержать летящий вперёд металлический таран, но уже не могло его остановить.

В последующем стремительном ударе не было ничего впечатляющего. Казалось, что эсминец на всём ходу налетел на мель — его нос вдруг задрался вверх и медленно, со стоном покорёженного металла осел обратно в воду. На двухметровой глубине форштевень врезался в рубку лодки, как топор в сырое дерево. Море поглотило отчаянный скрежет разрываемой и сминаемой стали. На миг оба корабля словно срослись в уродливом немом объятии.

Доработав винтами, эсминец проскочил дальше, оставляя за кормой вскрытый корпус германской подлодки, где вода продолжала кипеть от рвущегося из субмарины воздуха.

Эсминец ушёл на циркуляцию, сбрасывая ход. Его трубы ещё дымили, как ноздри разъярённого быка. На полубаке суетились матросы, высматривая за бортом уцелевших. Но корабль уже выходил из режима берсерка и напоминал теперь рабочий клинок, вкладываемый в ножны после горячего короткого поединка.

И подо всей этой людской суетой, под дымами труб, под пеной на месте тарана, под разошедшимся на волнах густым масляным пятном безмятежно плескалось море. Огромное, невозмутимое, древнее. Оно принимало и немецкую сталь, и русскую ярость с одинаково холодным величием. Оно уже помнило столько смертельных битв, что не видело причин для волнения и спокойно, деловито, в глубине под солнечной рябью закрывала над схваткой тяжёлую, зеленовато-мрачную дверь забвения.

— Ну вот, — облегчённо выдохнула Василиса, не отрывая глаз от эсминца, — пришли водоплавающие и испортили нам весь абордаж.

Стаховский непонимающе посмотрел на неё, на корабль, на место затопления вражеской подлодки и вдруг захохотал, зажигательно и громко, как смеётся человек, только что переживший смертельную опасность, но уже осознавший, что ещё какое-то время сможет топтать эту грешную землю и бороздить безгрешное небо.

А Северский как раз в это время заложил крутой вираж и шёл к ним на бреющем полете. Его машина покачивала крыльями в победном приветствии. Жорж высунулся из кабины, сияя белозубой улыбкой.

Стаховский внезапно почувствовал, как внутри его разом ослабли туго натянутые адреналиновые струны. Рука, секунду назад крепко державшаяся за борт, стала вдруг тяжёлой и чужой. Нога, которую он ещё пытался не тревожить, напоминала о себе резкой, живой болью. Он невольно задержал дыхание, стиснув зубы и на миг зажмурился Море качнуло их посудину, и вместе с ним качнулось что-то в нём самом — ослаб тот волевой стержень, который держит человека, не позволяя его организму признаться, что ему больно, что он тоже смертен.

— Сударыня… Как вы? — проговорил он мягко, и в этом слове не осталось командирской твердости, а было странное удивление, почти растерянность, как у человека, который слишком долго шёл вперед, не замечая, что в сапогах хлюпает не только вода.

Василиса не сразу ответила. Она сидела на бортике полузатопленного гидроплана, опустив ноги в плещущееся море прямо внутри кабины и смотрела на него сквозь дрожащую в глазах пелену, где всё чуть расплывалось, будто мир обмакнули в утренний туман.

— Хорошо, Иван Иванович, — тихо ответила она, — теперь хорошо…

Её охватила просто усталость — вязкая, победившая страх, но ещё не успевшая стать болью. Хотелось закрыть глаза и уйти в темноту тёплого блиндажа, как уходит из промозглого окопа сменившийся караул. Воздух вдруг сделался почему-то слишком плотным, и каждый вдох стал требовать титанических усилий. Гул в голове, похожий на дальний артиллерийский рокот, начал усиливаться с каждой секундой, распухал, тормозил мысли, смешивал в единое целое шум мотора, плеск воды и гулкий стук собственного сердца. Чудилось, будто далеко кто-то настойчиво бьёт в огромный бронзовый колокол и звуки его повисают прямо над её головой. Азарт, этот яростный спасатель, который еще мгновение назад нёс её на своих крыльях, неохотно отступал, и его замещал откат — холодный, суровый, беспощадный.

Стаховский попробовал привстать, но в ноге отозвалась такой болью, что он стиснул челюсти и рухнул на сиденье, покрытое водой. Во лбу у него, под полосой засохшей крови, дергалось и пульсировало что-то горячее. Он почувствовал странное, немое, унизительное бессилие — тело отказывалось подчиняться.

Василиса медленно подняла лицо. В её взгляде ещё мелькала недавняя, победная искра — упрямая, живая, дерзкая, но она уже меркла, как свеча на ветру.

— Мы сделали их, командир, — сказала Вася с усилием, словно эти слова пришлось клещами выдирать из неё.

Именно в этот момент море, до сих пор державшее их на ладони, решило напомнить, что благосклонность его не вечна. Летающая лодка дрогнула, глубже осела в воду, и в пробитый корпус через борт с новым жадным звуком хлынула морская вода.

Василиса почувствовала морские объятия всей кожей: палуба провалилась под ногами, а свет вдруг стал плоским, далеким. Небо, море, металл, кровь — все слилось в одно блёклое полотно. Стаховский что-то говорил ей, но слова уже проходили мимо, не задерживаясь. Она видела только его лицо — серое, напряженное, с кровавой раной на лбу — и понимала с удивительной ясностью, что он так же вымотан, так же держится из последних сил, как и она.

А потом перед ней, точно из тумана, начал подниматься борт плавучего госпиталя. Сначала — белая полоса. Потом — высокая стена корпуса, мокрая, строгая, добросердечная. Красные кресты вспыхнули перед глазами, как знаки спасения. Она ещё различала крики, бегущие фигуры, протянутые руки, но всё это уже происходило словно не снаружи, а в глубине сна.

Её подняли. Чьи-то ладони осторожно, но твердо подхватили под плечи и под колени. Мир качнулся и окончательно утратил очертания. Василиса лишь почувствовала, как холодный воздух на миг полоснул лицо, как потом его сменил запах чистой