Полное погружение, вторая книга - Сергей Александрович Васильев

— Простите мою дерзость, — сказал незнакомец таким тоном, словно не сам просил о снисхождении, а милостиво соизволял повелевать, — имел честь беседовать с поручиком Северским и подробно расспросить о столь неординарном пилоте, как вы. Он мне втайне поведал всю вашу историю, которая меня весьма заинтересовала.

«Твою ж мать! — с тоской подумала Стрешнева, — Ну Жорж — трепло! Пресс-секретарь хренов! Рекламный агент недоделанный! И как мне теперь с этим „дракулой“ исполнять все эти великосветские па-де-де?»

— Простите, — она ответила максимально слабым голосом и болезненно поморщилась, — удар, взрыв, ничего не помню, голова, как чугунок… Раскалывается… могли бы мы отложить нашу беседу?

— О да, безусловно, сударыня! — коротко кивнул пришелец, — как вам будет угодно. Через час мы прибываем в Севастополь и уже на берегу, уверен, у нас будет достаточно времени для разговоров.

Дверь за ним бесшумно закрылась, и Василиса только сейчас поняла, что работа двигателя корабля изменилась — стала тише, добродушнее, медленнее. Палуба уже не так зябко подрагивала, крики матросов и свистки боцмана стали слышаться чаще — судно готовилось к швартовке.

* * *

Июльское солнце безжалостно калило гранитные ступени Главного морского госпиталя Севастополя, но мичман Граф, он же — российский актёр Мирский зябко сутулился, словно на него летели ледяные брызги зимнего шторма. В портовом шуме и гаме, тяжело дыша выхлопами единственной трубы, швартовалось госпитальное судно «Вперед».

Мирский поправил фуражку, чувствуя, как ладони становятся влажными. Рядом, нервно переступая с ноги на ногу, топтался инженер Налётов. Оба они уже знали из депеш: немецкая подлодка отправлено на дно, раненые на плавучем госпитале не пострадали, но гидроплан Стаховского то ли был сбит, то ли упал в море из-за технической неисправности, а капитан Стаховский и Василиса пополнили список пациентов госпитального судна. Слава Богу, что живы!

Эта фраза — «Слава Богу!» — промелькнула в сознании актёра так естественно, что Мирский на мгновение замер, пораженный собственным открытием. Он вдруг поймал себя на мысли, которая была ему совершенно не свойственна. Настоящее, тягучее беспокойство за судьбы в общем-то чужих ему людей сдавливало горло сильнее, чем тугой воротник кителя.

Его прежняя жизнь, будь то в далеком будущем или в этом странном, пороховом настоящем, всегда строилась на холодном расчёте. Мирский привык беречь нервы для тех, кто стоял выше по лестнице, кто мог подписать приказ, продвинуть, наградить или уничтожить. Переживать за «полезных» людей было его профессиональным навыком, формой инвестиции в собственное благополучие.

Но Вася? С её вечной прямолинейностью и опасным геройством, само существование рядом с которой было потенциальной неприятностью для любого мужчины… Она не могла дать ему ни чинов, ни протекции. С точки зрения логики успеха, она была абсолютно балластной фигурой. Тем не менее, сейчас его пульс частил не по причине страха перед начальством, а из-за ожидания новостей с корабля с красными крестами на белых бортах.

Этот новый Мирский, рождающийся сейчас под палящим крымским солнцем, вызывал у самого себя искреннее, почти исследовательское любопытство. Он прислушивался к этой своей тревоге, как к непривычному шуму в знакомом, изученном механизме. Это было странно, неудобно и… очень по-человечески. Он еще не знал, нравится ему это превращение или нет, и как оно скажется на его планах, но одно он понимал точно: прежний ледяной панцирь «мальчика с Патриков» дал трещину, и сквозь неё в душу врывалось нечто такое, что не купишь ни за какие деньги и не добудешь никакими связями.

— Надо было хоть цветов… — подумал Дэн и тут же до боли прикусил губу.

Взгляд его упал на длинную вереницу санитаров, застывших в готовности с носилками, на ходячих раненых, толпящихся у борта корабля, на их окровавленные бинты, неестественно ярко отсвечиваюшие на солнце. «Дурак! — оборвал он себя,— Какие цветы? Ты бы еще оркестр позвал. Здесь смертью пахнет и болью, а ты с букетом, как гимназист -хроноабориген на свидании».

Налётов конечно, не догадывался его терзаниях. Инженер приблизился почти вплотную, его глаза под очками, сдвинутыми на кончик носа, лихорадочно блестели.

— Даниил, вы только представьте, — зашептал он, хватая мичмана за локоть. — Если это устройство… эта «черная пудреница» действительно обладает теми вычислительными способностями, о которых вы рассказывали… Это же переворот! Мы сможем за несколько дней завершить расчеты, на которые мне пришлось бы потратить месяцы, мы…

Мирский резко вырвал руку, его лицо исказилось в раздражённой гримасе.

— Михаил Петрович, ради Бога, замолчите! — прошипел он, выразительно кивнув на снующих мимо санитаров и выздоравливающих, куривших на крыльце. — Кругом люди! Смотрите, сколько вокруг ушей! Кроме того, мне сейчас, честно вам скажу, плевать на все эти артефакты. Там Василиса, раненая, контуженная… А вы мне про «пудреницу» заморскую!

Мирский отвернулся, глядя на приближающуюся процессию с начавшего разгрузку госпитального корабля. В груди всё сжалось. Ему не нужны были секреты грядущих веков — ему нужно было увидеть живыми тех, кто почему-то стал дороже всей технической революции.

Навстречу им двигалась живая, точнее сказать — частично живая вереница людей в бинтах и повязках, этакая гусеница боли и страданий, каждый шаг которой отдавался стоном, каждый вдох — хрипом, каждый поворот головы — болезненной гримасой.

Раненые выходили один за другим, и этот поток никак не кончался, словно сам корабль исторгал из себя человеческие муки, не давая Мирскому отвести глаза. Кто-то, стиснув зубы, шёл сам — пошатываясь, цепляясь за поручни, за плечо санитару, за воздух. Кого-то вели под руки, и он висел на сопровождающих. почти не касаясь палубы ногами, потому что ноги уже не слушались. Тех, кто не мог идти вовсе, несли на носилках. Иногда впереди, распихивая людей локтями, двигался фельдшер, хрипло, с отчаянием в голосе выкрикивая:

— Прррапустите! Не задерживайте! Тяжелый! Срочно в операционную!

Эти слова, повторяемые многократно, с каждым разом били по Мирскому всё сильнее. Он смотрел на лица — серые, осунувшиеся, перекошенные болью, с провалившимися глазами и липкими от пота лбами, на бинты, которые уже были не белыми, а ржавыми, грязно-коричневыми. Он слышал запахи — карболка, йод, кровь, мокрая шерсть, машинное масло, морская соль и что-то ещё, тяжёлое, невыносимо противное, — и вдруг всё это сложилось в одну ясную, простую, почти оскорбительную для прежних его представлений мысль: «Так вот ты какая, война!»

Не музыка, не знамёна, не