Укротитель Драконов V - Ярослав Мечников

— Ты и сейчас сильно отличаешься от мальчика, которого я помню, — тихо сказал дед.

Я поднял на него глаза.

— Я говорю о полном разрушении. Человек продолжает дышать, есть и выполнять команды, а собственные желания, выбор и способность решать исчезают. В Клане таких драконов называли пустыми. С людьми происходило то же самое, просто для них отдельного слова не придумали.

Дед отвёл взгляд к столу. Его пальцы легли возле края чаши, но пить он больше не пытался. Казалось, он представлял Каменную Утробу слишком ясно: кольцо в стене, железный ошейник, кровь на камне и шестнадцатилетнего внука, которого сам отправил вниз по дороге.

— Бедный мальчик, — вырвалось у Айры.

Дед вздрогнул. Костяные пальцы коротко стукнули по граниту. Он всё же поднял глаза и заставил себя смотреть прямо на меня.

— Продолжай.

Я вдохнул глубже. В памяти снова закапала вода. Один и тот же звук падал с потолка пещеры, растягивал время и удерживал меня возле последних ясных мыслей. Я вспомнил запах сырости, старого жира и крови, боль в ноге, холод железного ошейника. Следом пришло шипение Иглы, ласковое и страшное.

— Когда она начала, я понял, что могу не пережить эту ночь разумом. Тогда я закрыл глаза и стал дышать так, как меня учили в Клане и возле Пелены. Слушал вдох, задержку, выдох. Старался удержать себя внутри каждого движения воздуха и отпускал мысли, которые метались от ужаса. В какой-то момент Каменная Утроба исчезла.

Я остановился. Рассказывать дальше без Системы было трудно. Именно она выдернула моё сознание из тела, назвала Аш-Рааха и объяснила временную интеграцию. Для деда такой язык ничего бы не изменил — он верил в Тэр-Ашт, память предков и духовные переходы. Моё переживание вполне помещалось в знакомые ему образы, хотя масштаб увиденного выходил далеко за пределы племенных песен.

— Меня потянуло через время и расстояние. Я очнулся в теле существа такой величины, что горные хребты лежали вдоль его боков. В груди у него били два сердца. Они держали единый ритм. За спиной раскрывались крылья, способные накрыть тенью ущелье, и вместе с ними я чувствовал руки, разум, речь. Всё это соединялось свободно и естественно.

Глаза деда медленно расширились.

— В том теле уже был хозяин, — продолжил я. — Древнее сознание. Оно увидело меня и дало место внутри себя, словно пустило под крышу измученного путника. Я чувствовал его мысли, память и любовь к этому миру. Оно называло себя Аш-Раахом.

Костяная рука деда резко сжалась. Сочленения тихо хрустнули. Айра возле очага втянула воздух.

Имя они кажется знали, возможно, слышали его в старой песне, обрывке обряда или рассказе, который давно перестали понимать буквально. Я увидел это по лицу деда. Взгляд его словно провалился в глубину земли — там жили страх, узнавание и сопротивление человека, услышавшего рядом с собственным огнём слово из времени, которое давно стало сказкой.

— Аш-Раах, — повторил он почти беззвучно.

Я сглотнул и продолжил, пока хватало решимости.

— Его глазами я увидел прежний мир. Там ещё существовали Цельные. Люди и драконы тогда составляли одно существо. В каждом жили крыло и рука, зверь и разум, пламя и слово. Два сердца держали общий ритм. Потом из глубины поднялся Изначальный Голод. Он чувствовал этот ритм и находил Цельных по свету их сердец. Добравшись до них, он выпивал волю, память и саму суть.

Слова звучали безумно даже для меня. Я слышал собственный голос со стороны и понимал, как легко принять этот рассказ за последствия пыток, Мглы или дурного отвара. Но воспоминание Аш-Рааха сохраняло ясность, которой обычная память почти никогда не имела. Я видел чистое небо, белые города, огромные крылья и Семерых, уходящих вниз. Всё пережитое тогда казалось плотнее нынешнего камня под ладонями.

— Семеро самых могучих Цельных спустились на дно мира, — сказал я. — Они легли над брешью и придавили Голод собственными телами и их сон продолжается до сих пор, а Мгла поднимается из глубин вместе с их дыханием.

Дед сидел неподвижно. Только борода едва заметно дрогнула, когда он выдохнул.

— Остальные спасались через Раскол — они разрывали себя на части. Одни сохраняли крылья, чешую, пламя и древнюю память тела и так появились драконы, а другие получали руки, голос и человеческий разум. После разделения обе половины светили слабее, и Голод терял их след.

Я провёл ладонью по груди. Под материнским платком билось моё сердце, а рядом с ним временами ощущался чужой ритм, который слышали Кремень и дед.

— Аш-Раах сохранил цельность. Он научился приглушать свет своих сердец и прятаться в складках мира. Ему требовалось помнить прошлое, пока остальные забывали. Он оставался здесь и следил, как раздробленные части снова ищут дорогу друг к другу.

Голос дрогнул. Я замолчал и посмотрел на деда.

Он выглядел старше, чем несколько минут назад. Глаза ушли глубоко под брови, костяная рука лежала на столе неподвижно. В его лице читался испуг перед глубиной рассказа и одновременно какая-то часть старика словно уже знала услышанное. Возможно, старые песни всю его жизнь хранили те же слова в искажённом виде. Возможно, Тэр-Ашт сам подтверждал их.

Айра смотрела на меня сквозь слёзы. Она даже не пыталась их скрыть. Одна капля прошла по морщине возле носа и затерялась у края губ.

— Он остался, чтобы помогать разделённым частям находить друг друга, — продолжил я тише. — Люди и драконы происходят из одного целого. Я знаю это так же ясно, как знаю, что передо мной сидит Гром-Дед, а возле очага стоит Айра.

Хранительница прижала пальцы к груди. Дед коротко посмотрел на неё, затем снова повернулся ко мне.

— Тэр-Ашт связан с ним, — сказал я. — Белое пространство, куда входят всадники, существует внутри Аш-Рааха. Он развернул собственное сознание и сделал его местом встречи для тех, чьи сердца снова нашли друг друга. Каждый всадник, входящий в Ясную Степь, касается памяти Цельного, хотя уже давно не знает его имени.

В очаге снова треснуло полено. Огонь осел ниже, обнажив красную сердцевину углей. Айра машинально взяла железную кочергу, поправила древесину и подбросила тонкую ветку. Обычное хозяйственное движение помогло всем троим удержаться в Зале, возле стола, чаш и знакомого тепла.

— Сегодня я смотрел на потерянного грозового и чувствовал его боль, — продолжил я. — Место погибшего всадника всё ещё жило внутри зверя. Он каждый вечер садился у ворот, ждал знакомых шагов и снова