Я выбираю развод - Аврора Сазонова

Спускаюсь по лестнице, выхожу на улицу, и холодный воздух бьет в лицо, освежает, прогоняет остатки сонливости. Достаю телефон из кармана, смотрю на экран, и пальцы дрожат, когда набираю номер Саши.

Глава 40

Ключ поворачивается в замке с металлическим щелчком. Дверь открывается медленно, впуская меня в дом, который месяц назад покинула с твердым намерением больше не возвращаться. Переступаю порог осторожно, словно вхожу на минное поле, где каждый шаг может взорваться воспоминаниями о том, как задыхалась здесь целый год. Прихожая встречает знакомым запахом дорогого освежителя воздуха, которым Саша всегда пользовался, и смешивается с чем-то еще, детским и сладким.

Саша стоит в глубине прихожей у лестницы, держит сына на руках, и малыш вертит головой, ищет глазами источник звука открывшейся двери. Замечает меня, и личико мгновенно светлеет, ротик растягивается в беззубой улыбке, ручки тянутся вперед требовательно.

— Ма-ма! — кричит он радостно, и голос такой звонкий, такой счастливый, что внутри что-то ломается болезненно, острые осколки впиваются в грудь изнутри.

Бросаюсь вперед, не снимая даже куртку, и Саша опускает Тимура на пол осторожно, придерживая за подмышки, пока малыш не встанет на ножки устойчиво. Сын делает несколько неуверенных шагов, цепляется за брючину отца, но тянется ко мне обеими руками, и я опускаюсь на корточки, раскрываю объятия, и он падает в них теплым, тяжелым комочком.

Прижимаю к груди так крепко, что он возмущенно пищит, но не отпускаю, не могу отпустить, вдыхаю запах его макушки, целую мягкие волосики, щеки, нос, лоб. Слезы текут сами, горячие дорожки на холодных щеках, и не вытираю их, позволяю течь свободно, потому что это слезы облегчения, радости, вины, все вместе смешанное в соленый коктейль.

— Мамочка здесь, солнышко, — шепчу ему в ушко дрожащим голосом. — Мамочка вернулась.

Тимур отстраняется, смотрит на меня серьезно, касается пальчиком мокрой щеки, и брови сдвигаются удивленно.

— Плак? — спрашивает он, и голос обеспокоенный, совсем не детский в этот момент.

— Нет, — качаю головой, улыбаясь сквозь слезы. — Это радостные слезы. Мама просто очень скучала.

Он кивает, будто понимает, хотя вряд ли понимает по-настоящему в свой год и три месяца. Прижимается снова, утыкается носом в мою шею, и сидим так на полу прихожей, обнявшись, пока Саша стоит в стороне молча, не вмешивается, не прерывает момент.

Наконец поднимаю взгляд на мужа, и он смотрит на нас с таким выражением лица, какого не видела давно. Мягкость, нежность, что-то похожее на благодарность, все вместе смешанное в одном взгляде, который согревает и пугает одновременно.

— Спасибо, что вернулась, — говорит он тихо, и голос не требует, не давит, просто констатирует факт с облегчением.

— Я вернулась не ради тебя, — отвечаю честно, вставая медленно с Тимуром на руках. — Вернулась ради него. И ради себя. Но есть условия.

Саша кивает серьезно, лицо становится собранным, деловым, словно готовится к важным переговорам.

— Слушаю внимательно.

Перечисляю по пунктам, которые обсуждали с Анной Сергеевной: отдельная комната, продолжение терапии без перерывов, никакой интимной близости до готовности, возможность уйти в любой момент без объяснений, финансовая подушка на случай экстренного отъезда. Говорю твердо, четко, не оставляя места для двусмысленности, и Саша слушает молча, не перебивает, только кивает после каждого пункта.

— Согласен на все, — отвечает он, когда заканчиваю. — Без условий и возражений. Твоя спальня свободна, я сплю в гостиной на диване. Деньги на счет переведу завтра, сколько скажешь. Терапию поддерживаю полностью, если нужно возить тебя на сеансы, скажи, буду возить. Насчет близости даже не думай, я не трону тебя, пока сама не захочешь.

Слова правильные, но верить пока страшно, и внутри скребется недоверие когтями, не дает расслабиться.

— Хорошо, — киваю коротко. — Тогда покажи мне спальню.

Саша поворачивается, идет вперед по коридору к лестнице, и иду следом с Тимуром на руках. Малыш тяжелеет, руки начинают затекать, но не отпускаю, нужно чувствовать его вес, тепло, реальность того, что он рядом.

Поднимаемся на второй этаж, Саша открывает дверь спальни, которую делили десять лет, и комната встречает знакомой обстановкой. Большая кровать с белым бельем, шкаф у противоположной стены, туалетный столик у окна, где раньше наносила макияж по утрам. Все чисто, аккуратно, пахнет свежестью и чем-то цветочным, явно горничная убирала недавно.

— Постель свежая, — говорит Саша, останавливаясь у двери. — Если что-то не так, скажи, поменяю. В шкафу твои вещи, все на местах, не трогал ничего.

Захожу внутрь, оглядываю комнату внимательно, и внутри не поднимается паника, которой боялась. Просто пустота, нейтральность, словно смотрю на гостиничный номер, а не на место, где спала десять лет.

— Хорошо, — говорю тихо. — Спасибо.

Саша кивает, отступает на шаг назад.

— Ужин будет готов через полчаса. Если проголодаешься, спускайся. Или я могу принести сюда, если хочешь есть одна.

Предложение неожиданное, и смотрю на него удивленно, потому что раньше Саша никогда не готовил, считал это женской работой.

— Ты готовишь? — уточняю с недоверием.

Он усмехается криво, без радости.

— Учусь. Месяц без тебя научил многому. Пока получается не идеально, но съедобно. Тимур ест, значит, не яд.

Слова звучат с самоиронией, и внутри что-то теплеет от этого признания. Учится готовить. Меняется действительно, не только на словах.

— Спущусь, — решаю после паузы. — Поем вместе с Тимуром.

Саша улыбается слегка, кивает и уходит, закрывая дверь за собой тихо. Остаюсь одна в спальне с сыном на руках, и сажусь на край кровати медленно, чувствуя, как матрас прогибается под весом. Мягко, удобно, так непохоже на жесткую кровать в коммуналке, где спина затекала по ночам.

Тимур ерзает на коленях, тянется к туалетному столику, где стоят флаконы духов, и опускаю его на пол осторожно, придерживая, пока не встанет устойчиво. Он делает несколько шагов, цепляется за край стола, и смотрю на него, не отрываясь, впитываю каждое движение, каждый звук.

Вот так проходит первый вечер дома: ужин за столом втроем, где Саша подает простую, но вкусную пасту с овощами, кормит Тимура терпеливо, вытирает испачканный ротик салфеткой аккуратно. Разговоров почти нет, только короткие реплики о бытовых вещах, и это нормально, потому что большего пока не готова.

Укладываю Тимура спать в его комнате, пою колыбельную дрожащим голосом, и малыш засыпает быстро, обнимая плюшевого зайца. Целую в лобик, накрываю одеялом и ухожу тихо, прикрывая дверь неплотно, чтобы слышать, если проснется.

Иду в свою спальню, закрываю дверь на замок, и только тогда позволяю себе выдохнуть