Я выбираю развод - Аврора Сазонова

Прокручиваю выше, читаю переписку за последние месяцы, и каждое слово режет острее ножа. Нежности, планы на встречи, обсуждение отелей. Саша пишет сдержанно, коротко, но пишет. Подтверждает время, соглашается на варианты. До определенного момента. До того сообщения три недели назад:

“Вика, нам нужно поговорить.”

Дальше следует длинный монолог от него, и читаю, чувствуя, как внутри все переворачивается.

“Я совершил ошибку. Огромную. То, что между нами началось, не должно было случиться. У меня жена, сын, семья, которую я разрушаю своими действиями. Прости, но мы должны прекратить это.”

Вика отвечает истерично, требует встречи, объяснений. Саша отказывает раз за разом, становится все жестче, холоднее. Последняя переписка перед вчерашним сообщением датирована неделей назад. Она пишет:

“Ты трус. Не можешь даже посмотреть мне в глаза и сказать правду.”

Он отвечает коротко: “Правда в том, что я использовал тебя, чтобы убежать от проблем дома. Это было нечестно по отношению к тебе и подло по отношению к жене. Прости.”

Возвращаю телефон Саше, и руки трясутся так, что чуть не роняю аппарат. Он подхватывает быстро, убирает обратно в карман. Смотрит на меня вопросительно, ждет реакции.

— Три недели назад, — произношу медленно, и голос звучит странно, словно принадлежит кому-то другому.

Он кивает молча, не сводит взгляда.

— Тогда почему? — спрашиваю тише, чувствуя, как по щекам текут горячие дорожки. Слезы. Опять эти проклятые слезы, которые текут сами, помимо воли. — Почему не сказал мне сразу? Почему позволил думать все это время, что ты все еще с ней?

Саша проводит рукой по лицу, оставляя красные следы на коже. Дышит тяжело, прерывисто.

— Потому что боялся, — признается он хрипло. — Боялся, что если скажу, ты все равно не поверишь. Что одно признание не изменит того факта, что я предал тебя. Что мне нужно было сначала понять самому, что произошло, почему я так поступил, прежде чем пытаться объяснить тебе.

Слова правильные, такие правильные, что внутри что-то начинает таять, размягчаться. Но страх держит крепче. Не дает расслабиться, поверить, принять извинения.

— А Тимур? — голос срывается на имени сына, и приходится откашляться, чтобы продолжить. — С кем он сейчас? Ты оставил его с няней и примчался сюда? Что если с ним что-то случится?

— Светлана Петровна с медицинским образованием, — отвечает Саша твердо. — Работала в детской больнице пятнадцать лет, прежде чем стать няней. У нее безупречные рекомендации. С Тимуром ничего не случится. Он в безопасности, накормлен, играет сейчас, наверное.

Наверное. Слово царапает нервы. Наверное, играет. Наверное, в безопасности. Наверное, не плачет, не спрашивает про маму, которая бросила его месяц назад и даже не позвонила вчера, как обещала Кате.

Вина обрушивается тяжелой волной, накрывает с головой, топит в липкой черноте. Какая я мать? Стою здесь, выясняю отношения с мужем, пока сын дома один с чужой женщиной.

— Я не могла, — шепчу, больше себе, чем Саше. — Вчера не могла увидеть его. Боялась, что сорвусь, что не отпущу, что схвачу и убегу куда-то, где нас никто не найдет.

Саша делает еще шаг, теперь между нами совсем мало пространства. Поднимает руку медленно, словно боится спугнуть, и осторожно касается моей щеки. Ладонь теплая, большая, накрывает половину лица. Большой палец стирает слезу мягким движением.

— Поэтому я здесь, — говорит он тихо. — Поэтому примчался сюда с утра пораньше, не мог ждать. Боялся, что ты действительно сделаешь что-то необратимое. Что мысли, о которых говорила, станут не просто мыслями.

Внутри все сжимается от этих слов, от осознания того, насколько близко стояла к краю. Насколько реальна была угроза для себя и, может быть, для Тимура, если бы депрессия затянула еще глубже.

— Таблетки работают, — повторяю снова, нуждаясь в том, чтобы он понял, поверил. — Терапия помогает. Мне уже лучше, честно. Не отлично, не идеально, но лучше, чем было месяц назад.

Он кивает, но руку не убирает. Смотрит так пристально, что хочется отвести взгляд, спрятаться от этой интенсивности.

— Тогда поезжай домой, — просит он снова, и голос дрожит на последнем слове. — Не ради меня. Ради Тимура. Он скучает, Юля. Каждый день показывает на твои фотографии, лепечет что-то. Няня хорошая, но она не мама. Ему нужна ты.

Сердце разрывается на части от этих слов. Представляю своего малыша, как он тычет пухлым пальчиком в мое изображение на снимках, как зовет меня на своем детском языке. Представляю, как засыпает без моей колыбельной, как просыпается и не находит меня рядом.

— Я боюсь, — признаюсь шепотом. — Боюсь вернуться и снова оказаться в той же яме. Боюсь, что ты обещаешь сейчас, а через неделю все вернется на круги своя. Боюсь поверить и разочароваться еще больнее, чем в прошлый раз.

Саша наклоняется ближе, лоб почти касается моего. Дыхание смешивается, теплое и частое.

— Тогда не верь словам, — шепчет он. — Верь делам. Поезжай домой, и я докажу каждым своим действием, что изменился. Что понял наконец, какой был идиотом. Что готов работать над собой. И исправить то, что натворил.

Глава 38

Стою, прислонившись спиной к холодной стене, и чувствую, как дрожь пробегает по всему телу мелкими волнами. Ладонь Саши все еще лежит на моей щеке, теплая и тяжелая, и я не могу решить, хочу ли оттолкнуть ее или прижаться ближе к этому теплу, которого не чувствовала целый месяц. Внутри разворачивается битва между желанием поверить его словам и страхом снова обжечься о то же самое пламя, которое уже оставило глубокие ожоги на душе.

Саша убирает руку медленно, словно боится резким движением спугнуть меня, и делает шаг назад, давая пространство для дыхания. Смотрит на меня долго, изучающе, и в темных глазах читается что-то новое, чего не видела раньше. Не жалость, не снисхождение, а что-то похожее на настоящее понимание.

— Юля, — произносит он тихо, и голос звучит иначе, без привычных властных ноток. — Я не буду давить на тебя. Не буду требовать ответов прямо сейчас. Просто протягиваю руку и говорю: я здесь. Готов помочь. Готов сделать все, что нужно, чтобы тебе стало лучше.

Внутри что-то дрогнуло от этих слов, но защитные барьеры не дают расслабиться полностью. Слишком много боли накопилось, слишком глубокие раны, чтобы зажить от одного правильного разговора.

— Зачем? — спрашиваю устало, и голос звучит хрипло, словно прошел через мясорубку. — Зачем тебе это, Саша? Ты получишь развод, встречи с Тимуром по расписанию, свободу делать что хочешь. Зачем тебе больная жена, которая не может даже нормально функционировать?

Он качает головой резко, и в движении столько отрицания, что останавливаюсь на полуслове.