Я выбираю развод - Аврора Сазонова

— Нет, подожди, я не то хотел сказать, — торопится исправиться, делает шаг ближе. — Я хочу сказать, что забыл о главном. Когда женился на тебе, я взял ответственность. За тебя, за твою жизнь, за твое счастье. А я подвел тебя. Чертовски подвел, потому что перестал видеть в тебе человека, перестал спрашивать, что ты чувствуешь, чего хочешь, что тебе нужно. Думал только о себе, о своих потребностях, о своей обиде на то, что ты изменилась после родов.

Голос его дрожит на последних словах, и я вижу, как сжимаются его кулаки по швам, как напрягается челюсть. Он действительно переживает, и это видно по каждому движению, по каждой интонации. Но верить ли этому? Сердце колотится учащенно, отдается в висках тяжелыми ударами. Верить ли, что человек может измениться за одну ночь после прочитанных статей?

— Ты понял это за ночь? — спрашиваю тихо, и голос звучит скептически, царапает горло сухостью. — Прочитал несколько текстов в интернете, и вдруг прозрел? Саша, это не работает так. Люди не меняются за сутки.

Он качает головой резко, делает еще шаг, и теперь между нами меньше метра. Чувствую тепло его тела, оно накатывает волной, смешивается с моим холодом.

Глава 36

— Ты понял это за ночь? — спрашиваю тихо, и голос звучит скептически, царапает горло сухостью. — Прочитал несколько текстов в интернете, и вдруг прозрел? Саша, это не работает так. Люди не меняются за сутки.

— Не за ночь, — возражает он твердо. — Весь этот месяц без тебя я понимал, что что-то не так. Что дом пустой, что Тимур спрашивает про тебя каждый день, что я не справляюсь так, как думал, что справлюсь. Но вчера, когда ты сказала про депрессию, про то, что думала о самоповреждении, это было как удар. Как будто кто-то включил свет в темной комнате, и я увидел наконец, что натворил.

— Самоповреждении, — повторяю медленно, и внутри что-то сжимается от того, что он вспоминает об этом. Дыхание перехватывает, воздух застревает в груди болезненным комом. — Ты испугался, что я могу сделать что-то с собой, и поэтому прибежал сюда? Из страха, а не из любви?

Вопрос висит в воздухе тяжелым грузом, и Саша смотрит на меня долго, не отводя взгляда.

— Из обоих, — отвечает он хрипло. — Да, я испугался. Чертовски испугался, когда прочитал статистику, когда понял, что ты могла оказаться в этих цифрах. Но я прибежал не только из страха. Я прибежал, потому что осознал наконец, что потерял тебя. Не физически, а морально, эмоционально. Что ты ушла не месяц назад, а гораздо раньше, когда я перестал быть мужем и превратился в надзирателя, который только требует, критикует и обвиняет.

Слова эти правильные, такие, какие хотела услышать давно, но внутри все равно скребется недоверие, страх поверить и снова разочароваться. Ладони потеют, я вытираю их о халат нервным движением.

— А Вика? — спрашиваю резко, и вижу, как он вздрагивает от имени. Плечи дергаются вверх на секунду. — Она тебе отказала, и ты решил вернуться к жене? Удобно так, правда? Когда запасной вариант не сработал, возвращаешься к основному.

Лицо Саши краснеет еще сильнее, но он не отводит взгляда, не пытается оправдаться гладкими словами.

— Я прекратил отношения с ней, — говорит твердо. — Это была ошибка, огромная, непростительная ошибка, и я не прошу тебя простить меня сразу. Но хочу, чтобы ты знала: я закончил это, потому что понял, что бегу от проблем, а не решаю их. Вика была симптомом, а не причиной. Причина была во мне, в том, что я разучился быть мужем, партнером, человеком, который заботится о другом.

Молчу долго, перевариваю сказанное, и в голове крутятся противоречивые мысли. Пальцы непроизвольно сжимаются и разжимаются, ищут опору. Он действительно изменился? Или это просто красивые слова, которые завтра забудутся, когда все вернется на круги своя?

— А Тимур? — спрашиваю внезапно, и паника вспыхивает острой волной, заливает грудь ледяным ужасом. — С кем он сейчас? Ты оставил его одного?

— С няней, — отвечает Саша быстро. — Светлана Петровна с ним, все хорошо. Я не мог ждать, Юля. Не мог сидеть дома и думать, что ты здесь одна, что вдруг тебе станет хуже, что вдруг ты...

Он не заканчивает фразу, но мы оба понимаем, о чем он говорит. Вдруг я решу, что жить больше незачем. Вдруг депрессия затянет так глубоко, что не захочу выбираться. Горло сжимается от этих невысказанных слов, дыхание становится поверхностным.

— Со мной все нормально, — говорю тихо, и это правда. — Таблетки работают, терапия помогает, и я уже не та женщина, которая месяц назад лежала на кровати и смотрела в потолок часами. Я лечусь, Саша. И мне нужно время. Много времени, чтобы понять, хочу ли я возвращаться в тот дом, в те отношения, даже если ты обещаешь, что все будет по-другому.

Он кивает медленно, и в глазах мелькает что-то похожее на боль, но он не спорит, не давит, не требует немедленного ответа.

— Я понимаю, — произносит тихо. — Понимаю, что заслужил это недоверие, этот страх. Но прошу только об одном. Дай мне шанс доказать, что я изменился. Не словами, а делами. Поезжай домой. Не ко мне, а к себе, в свою комнату, в свое пространство. Я не буду лезть, не бу

— Я понимаю, — произносит тихо. — Понимаю, что заслужил это недоверие, этот страх. Но прошу только об одном. Дай мне шанс доказать, что я изменился. Не словами, а делами. Поезжай домой. Не ко мне, а к себе, в свою комнату, в свое пространство. Я не буду лезть, не буду требовать близости или разговоров, которые ты не готова вести. Просто будь рядом, чтобы я мог показать, что теперь все по-другому.

Предложение повисает в воздухе, давит на плечи невидимым грузом, и я стою молча, смотрю на мужа, который ждет ответа с таким напряжением, что вижу, как дрожат его руки, сжатые в кулаки. Вены на запястьях вздуваются синими линиями под кожей. Ехать домой. Вернуться в тот дом, где задыхалась целый год, где каждая комната пропитана воспоминаниями о боли, усталости, одиночестве. Но там же Тимур. Мой сын, которого не видела больше суток, который нуждается в матери, даже если эта мать пока не может дать ему столько, сколько нужно.

Сердце бьется так громко, что кажется, Саша слышит каждый удар. Пульс стучит в ушах, в горле, в кончиках пальцев. Ладони снова потеют, я сжимаю их в кулаки, чувствую, как ногти впиваются в кожу острой болью.

— Я не знаю, —