Я выбираю развод - Аврора Сазонова

Когда я перестал так на нее смотреть? Когда она перестала быть центром моей вселенной и превратилась в удобное приложение к жизни, которую строю для себя?

Переворачиваю страницы медленно, смотрю на фотографии медового месяца, первой годовщины, празднования покупки дома, известия о беременности. На каждом снимке Юля улыбается, и улыбка эта настоящая, живая, а не натянутая маска, которую я видел последние месяцы. На фотографиях с Тимуром новорожденным она смотрит на сына с такой нежностью, что сердце сжимается от этого взгляда. Когда эта нежность исчезла? Когда материнство превратилось для нее из радости в каторгу?

Захлопываю альбом резко, отодвигаю его от себя, и он скользит по столу, останавливается у края. Не хочу больше смотреть на эти фотографии, на доказательства того, что когда-то у нас было хорошо, что я разрушил все собственными руками, собственной слепотой и эгоизмом.

Тянусь к ноутбуку снова, открываю поисковик, набираю: психотерапевт семейные отношения. Если Юля ходит к психологу, если она лечится, работает над собой, то и я должен это делать. Не могу требовать от нее прощения, не меняясь сам, не работая над собственными проблемами, над тем, что привело нас к этой точке.

Результаты загружаются, и начинаю просматривать контакты специалистов, читать описания, отзывы. Нахожу психотерапевта, который специализируется на семейных кризисах, измене, восстановлении доверия. Записываю номер телефона на листок бумаги, и рука дрожит так, что цифры получаются кривыми, неровными.

Позвоню утром. Запишусь на прием, начну работать над собой, над своим поведением, над установками, которые усвоил от отца и которые разрушили мою семью. Но будет ли этого достаточно? Простит ли Юля после всего, что я сделал? Захочет ли давать второй шанс мужу, который предал, не поддержал, обвинил в том, в чем она не виновата?

Глава 35

Сон разрывается на части резким, настойчивым стуком в дверь. Первые секунды не понимаю, где нахожусь, почему так темно и почему кровать такая жесткая. Потом память возвращается тяжелым грузом: коммуналка, чужая комната, месяц без дома. Стук повторяется громче, требовательнее, и я переворачиваюсь на спину с глухим стоном, смотрю в потолок, где трещина расползается серой паутиной. Часы на тумбочке показывают половину восьмого утра, и раздражение вспыхивает горячей волной внутри груди, растекается по рукам и ногам неприятным жаром. Кто стучит в такую рань?

Стук не прекращается, становится еще настойчивее, и я сбрасываю одеяло резким движением, ставлю босые ступни на холодный линолеум. Ледяная поверхность обжигает подошвы, посылает мурашки вверх по икрам. Голова кружится от резкого подъема, мир плывет перед глазами размытыми пятнами, и приходится схватиться за спинку кровати, чтобы не упасть. Пальцы впиваются в дерево до боли. Таблетки все еще дают побочные эффекты по утрам, и тело реагирует на каждое движение замедленно, словно плывет в густом сиропе.

Натягиваю халат на плечи, ткань царапает кожу неприятно, завязываю пояс дрожащими пальцами, и иду к двери медленно, спотыкаясь о край потрепанного коврика. Стук повторяется снова, уже совсем громкий, и я готова накричать на соседку, которая постоянно жалуется на шум, хотя сама грохочет кастрюлями по ночам.

Дергаю дверь на себя резко, открываю рот, чтобы высказать все, что накопилось за эти недели, но слова застревают в горле болезненным комком. Перед носом огромный букет цветов, такой большой, что человека за ним не вижу сразу. Пионы. Мои любимые розовые пионы, которые никогда не покупаю себе сама, потому что дорогие. Букет огромный, пышный, и аромат бьет в нос сладкой волной, заставляет зажмуриться на секунду. Головокружение усиливается от запаха, я хватаюсь за косяк свободной рукой.

Букет опускается медленно, и за ним появляется лицо Саши. Красное, раскрасневшееся, с мокрыми от пота висками и растрепанными волосами. Дышит тяжело, прерывисто, словно бежал сюда, а не ехал на машине. Грудь вздымается и опадает под курткой. Глаза блестят лихорадочно, смотрят на меня так пристально, что хочется отвести взгляд, но не могу, застываю на месте с открытым ртом.

— Юля, прости, я не мог ждать, — говорит быстро, захлебываясь словами, и голос срывается на высоких нотах. — Всю ночь читал, искал информацию, и я понял. Понял, какой же я мудак, какой слепой идиот. Как я мог не видеть, что происходило? Как мог обвинять тебя во всем этом?

Стою молча, держусь за дверной косяк, потому что ноги подкашиваются от неожиданности. Пальцы немеют от напряжения, впиваются в дерево так, что под ногтями появляется белая полоска. Саша здесь, с цветами, в половине восьмого утра, говорит то, что я хотела услышать месяц назад, год назад, но слова звучат нереально, словно я все еще сплю и это просто очередной сон.

Он протягивает букет мне, и я беру автоматически, прижимаю к груди, чувствую, как мокрые стебли просачиваются сквозь тонкую ткань халата холодом, оставляют влажные пятна на коже под ребрами. Саша заходит внутрь без приглашения, закрывает дверь за собой, и в маленькой комнате сразу становится тесно от его присутствия, от запаха его одеколона, смешанного с потом и чем-то еще, острым и тревожным. Воздух сгущается, давит на грудь.

— Я читал про послеродовую депрессию, — продолжает он, и руки его дрожат, когда он проводит ладонями по лицу, оставляя красные следы на щеках. — Читал про симптомы, про последствия, про то, что может случиться, если женщина не получает помощь. И понял, как ты себя чувствовала. Нет, не так. Понял! что ты была на грани, а я вместо того, чтобы помочь, только усугублял ситуацию.

Букет тяжелеет в руках, руки начинают дрожать под весом, и я опускаю его на стол медленно, не сводя взгляда с мужа. Стебли скользят по ладоням влажно. Он выглядит растерянным, напуганным даже, и это так непривычно видеть Сашу без привычной маски уверенности и контроля.

— С женой же надо как с машиной, — выпаливает он внезапно, и я вздрагиваю от сравнения. Мышцы спины напрягаются болезненно. — Понимаешь? Когда покупаешь машину, ухаживаешь за ней, обслуживаешь, следишь, чтобы все работало правильно. А с тобой я перестал это делать. Решил, что ты как что-то само собой разумеющееся, что будешь просто существовать рядом, функционировать, а я могу не прилагать усилий.

Сравнение с машиной обжигает, режет острее ножа, и я сжимаю губы плотно, чтобы не выплеснуть то, что кипит внутри. Желудок сжимается болезненным комком. Он сравнивает меня с машиной? Серьезно? Но Саша, видимо, замечает мое выражение лица, потому что поднимает руки в примирительном