Вкус чтения тысячи томов - Цзи Сяньлинь

могли придумать, но в этих бесконечных списках всегда неизменно присутствовали «капиталистическая реставрация» и «главенство интеллектуального компонента». Однако я от природы упрям и никогда не каюсь в своих поступках.

Затем последовали десять мрачных томительных лет. Я перенес немало невзгод, до глубины души ощутил то, что древние называли человеческой изменчивостью. Я будто стал индийским неприкасаемым[155]. На восемь месяцев меня отправили в коровник, а когда выпустили, то предложили работу сторожа и уборщика туалетных комнат. Я жил между человеческим и нечеловеческим, революцией и контрреволюцией, членами партии и не членами партии, народом и не народом. Я стал настоящим «героем в подвешенном состоянии». Подобных персонажей я не встречал ни в каких литературных источниках (хотя, возможно, есть некое сходство с судьбой Тришанку[156] из индийских легенд). Этот тип персонажа породила наша «беспрецедентная революция», это полностью ее детище. Для китайской нации в нем нет никаких достоинств. Понять, каково это, невозможно, пока не испытаешь на собственной шкуре. Несколько лет я существовал в таком состоянии и уж точно «не тратил время впустую». Надеюсь, однажды какой-нибудь великий писатель создаст хороший роман, где опишет этого «героя в подвешенном состоянии», такое произведение непременно обогатит мировую литературу. Потерял ли я надежду? Ни в коем случае! Признаюсь, у меня была минута отчаяния, но я справился со своей слабостью. И все это время я не переставал удивляться, как некоторые люди (конечно, не все) могут дойти в своем помешательстве и подлости до того, что станут хуже зверей…

Мои слова о надежде относились ко всему Китаю, а что до меня самого, я не слишком рассчитывал на перемены. Мне казалось, что жизнь моя кончена, в будущем меня отправят в какую-нибудь деревню на трудовое перевоспитание, где я и проведу остаток дней. Но в моих глазах наша страна все еще хранила былой блеск, и в глубине души я верил, что мы не можем пасть так низко. В особенно трудные моменты я мысленно цитировал строки из стихотворения Перси Биши Шелли:

…Что за Зимой, и тусклой, и бесплодной,Для них блеснут Весенние лучи![157]

Воспев весну, я обрушил на свою голову много бед, но мое врожденное упрямство заставляло меня даже в «подвешенном состоянии» думать о ней. И не важно, сколько людей могли бы чувствовать к ней отвращение: она каждый год приходит без опозданий и ни у кого не просит на это разрешения. Я по-прежнему верил Шелли, по-прежнему верил, что весна придет.

И вот в 1976 году, как гром среди ясного неба, прогремело известие о том, что «банда четырех» повержена. Наконец-то эти подонки, напрочь лишившись былого высокомерия, попали под суд. Наступили светлые дни для народа и тягостные – для контрреволюционеров. В обществе чувствовался подъем, все буквально были вне себя от радости, покупали вино, чтобы отметить счастливое событие. Тогда стояла глубокая осень, и я слышал рассказы о том, как городские торговцы крабами на потеху толпе связывали соломенным жгутом четырех крабов: трех самцов и одну самку[158]. Весь Пекин пил, скупили все вино – как плохое, так и хорошее. Лица людей светились от счастья, каждый понимал, что темные времена прошли. Именно тогда я понял, что истинную любовь, как, впрочем, и глубинную ненависть, изменить никому не под силу.

После основания Нового Китая на долю нашего народа выпало немало хорошего, но ничего радостнее падения «банды четырех» не было. Большинство простых людей наверняка не знали всего закулисья этой четверки. Зато прекрасно были видны их абсурдные, противоречащие здравому смыслу действия. В народе ходило множество слухов, толков и пересудов, часть их была достоверной, а ложные так или иначе отразили реальные настроения общества. Во все времена непреложной остается одна истина – нельзя не считаться с народом. «Банда четырех» не брала этого в расчет, на чем и погорела, как и многие другие реакционеры, которых знает история.

Когда это страшное десятилетие закончилось, ни один руководитель не объяснил мне, чем же была «культурная революция». Однако по настроению, царившему в обществе, отношению ко мне людей, улыбкам, все чаще появлявшимся на их лицах, я понял, что мой статус изменился или по крайней мере на пути к этому.

С 1976 по 1978 год в нашей стране был переходный период, мы двигались от разобщенности и нестабильности к устойчивости и единству. Мгновенно перемениться я не мог, мне предстояло преодолеть некоторые препятствия. Превращение из контрреволюционера в революционера, из беспартийного в члена партии, из противника народа в его часть, из нелюдя в личность шло медленно. Во время «культурной революции» было популярно выражение «стать новым человеком». Согласно его значению, я был контрреволюционером, бандитом, буржуазным элементом, ученым-реакционером и мне следовало попрощаться с собой старым и стать собой новым, из плохого преобразиться в хорошего, осознать свои заблуждения. Вероятно, я действительно стал новым человеком, но не в том смысле, какой вкладывали в это понятие активисты «культурной революции», а в том, как я сам его понимаю. Из неприкасаемого я превратился в «прикасаемого», из «нечеловека» – в человека, почувствовал, как все невероятно быстро меняется, и те, кто самоуправствовал у власти, быстро ее лишались, а те, кого прежде притесняли, подняли головы. Отношение людей ко мне становилось все лучше, и втайне я испытывал волнение оттого, что «молодые революционеры», прежде занимавшиеся разбоем, тоже преобразились и стали продолжателями дела настоящей революции.

Все изменилось, и я радовался возможности снова свободно воспевать весну, учебу студентов и другие прекрасные вещи – тому, что обрел обыкновенные человеческие права. Я никак не мог пренебречь этим, и мое взволнованное душевное состояние выразилось в эссе «Весна возвращается в Пекинский университет».

Я написал его поздней осенью 1978 года. Еще не провели третий пленум Центрального комитета XI созыва, но обстановка во всей стране уже переменилась. Я подсознательно чувствовал, что наступила настоящая весна, несмотря на то, что стояла поздняя осень. Прекрасные цветы давно увяли, лето кончилось, когда «листья лотосов в отраженье небес неиссякаемо бирюзовы»[159], и лишь пожелтевшие деревья покрывали склоны гор, резко дул западный ветер, а в небе перекликались дикие гуси. Однако сердце было полно весной, чувства мои невозможно было удержать, и мне захотелось еще раз написать такое эссе, каким в свое время получилось «Весной полнится Пекинский университет». Я помню, как шел вокруг озера Вэйминху, где в пожелтевшей роще на берегу старательно учились взрослые дети – студенты, снова слышал тихий шорох страниц и легкое эхо, летевшее над озерной водой. К слову, во времена смуты даже на «озерную воду» налепили сумасбродный ярлык, теперь же репутация прекрасных пейзажей была