Вкус чтения тысячи томов - Цзи Сяньлинь

с удовольствием это делаю. В древности считалось, что сочинение тогда хорошо, когда сам автор им доволен, и это правило вполне применимо ко мне. О себе могу добавить, что собственные достоинства и недостатки мне прекрасно известны, также я не считаю, что абсолютно все мои статьи хороши. Пожалуй, мне нравится только десятая их часть. Так почему некоторые из них я люблю, а другие считаю неудачными? Как понять, хорош текст или плох? И будут ли мне и читателям нравиться одни и те же статьи? Как мне кажется, с подобными вопросами рано или поздно сталкивается каждый автор.

Как разобраться во всех тонкостях, я объясню на примере эссе «Весна возвращается в Пекинский университет». На мой взгляд, это хорошее эссе, мне оно нравится. Я написал его в конце осени – начале зимы 1978 года, и для того, чтобы понимать контекст, нам придется оглянуться на шестнадцать лет назад. Этот небольшой текст был опубликован, совершенно неожиданно для меня получил массу положительных отзывов и породил мощную реакцию. Студенты писали мне хвалебные письма, эссе включили во многие школьные и университетские учебники. Помню, как спустя несколько лет я услышал от первокурсников, что они изучали этот текст в школе.

Для того, чтобы представить себе, в каком душевном состоянии я писал это эссе, нужно понимать политическую ситуацию тех лет. С 1957 года в Китае началась так называемая «борьба с правым уклоном», то есть «левое» течение все более и более «левело». За следующие два года борьба с правым уклоном сделалась нездоровой и провалилась с треском. В то же время пышным цветом расцветало безудержное хвастовство и дутые успехи – неоправданно завышались показатели сбора зерновых, звучали заверения в том, что вот-вот настанет коммунизм. Расплата последовала скоро и была беспощадной – три года неурожая. Тогда часто употребляли выражение «природное бедствие», но перекладывать вину на природу несправедливо, нам следует честно признать, что человеческое хвастовство и всяческие преувеличения привели к величайшему несчастью[148]. К 1962 году в головах у всех будто бы прояснилось. Изменилась политика, в том числе и по отношению к интеллигенции. На совещании в Гуанчжоу премьер Чжоу Эньлай и вице-премьер Чэнь И[149] с уважением говорили об интеллигенции, что стало для последней настоящим глотком свежего воздуха, благодатным дождем, пришедшим на смену засухе, и небом, прояснившимся после бури. Всем казалось, что перед страной открывается блестящее будущее.

Поскольку я тоже представитель китайской интеллигенции, то чувство весенней благодати охватило и меня. Оно пустило ростки и расцвело в моей душе, вызывая небывалую радость. Той весной я выполнял особенно интересные задачи по приему иностранных гостей, и раз в несколько дней мне приходилось бывать в Линьхусюане[150]. Помню, что в большом зале там на стене висел рисунок Чжэн Баньцяо[151], на котором тушью был изображен бамбук. Над рисунком было написано стихотворение:

Я каждый день с другими пью вино.У них цветут и персики, и сливы.Закрою двери, на бамбук гляжу.Он зелен и весной, и круглый год.

Особенно мне нравились две последние строчки этого стихотворения. Иногда я специально приходил пораньше, и пока не прибыли иностранные гости, садился на диван в приемном зале и постигал поэзию. Мысли мои уносились далеко, и казалось, что весь мир наполнен весной, а всю даль овевает теплый ветер; и это незримое присутствие чего-то нового, свежего и непременно радостного не заканчивалось. Каждое утро я видел в университетском кампусе студентов, и в один из таких дней мой душевный настрой слился с пейзажем, в сердце что-то шевельнулось, и в результате родилось эссе «Весной полнится Пекинский университет». Не буду скрывать, оно мне очень нравится, а самое главное достоинство этого текста – в его правдивости.

Но, увы, свежие веяния и радостные надежды были недолгими – наступила очередная смута. Крайнее «левачество» снова набрало силу, и в 1966 году стала разыгрываться уникальная и невиданная доселе в истории человечества трагедия – так называемая «культурная революция». Немало людей тогда в буквальном смысле лишились рассудка, поскольку все определялось крайне абсурдными идеологическими моделями и псевдологическими умозаключениями, каких не встречалось прежде в истории Китая. Стали привычными и выдавались за «правильные действия» осуждение без оснований, манипуляции цитатами, измышление слухов, клевета.

В древности говорили: «Желтого золота колокол брошен, разрушен совсем, котел же из глины громами гремит»[152]. Что ж, именно так все и было в то время. Не знаю, какой «гений» (вернее, какой тупица) измыслил, что слово «весна» олицетворяет собой капитализм. Весна – это пора зарождения новой жизни, так что может быть естественней для человека, чем воспеть любовь к ней? Теперь же на весну стали смотреть как на нечто тлетворное. У меня не хватает слов, чтобы передать, до чего эта «революция» противоречила человеческим чувствам и нарушала законы самой природы! Если кто-то радовался весне, считалось, что он превозносит капитализм. Если кто-то надеялся, что весеннее настроение будет постоянным, значит он мечтал устроить реставрацию капитализма. Я же не только воспел весну, но хотел, чтобы ею «полнился Пекинский университет», чтобы сам дух весны никогда не исчез. Это оказалось величайшим преступлением, вопиющей дерзостью и своеволием.

4 июня 1966 года меня впервые призвали вернуться в Пекинский университет с базы «четырех пережитков»[153] для участия в «революции». Появилось дацзыбао[154] с осуждением моего эссе «Весной полнится Пекинский университет», претензии к тексту были такие, как я уже описал выше. Моя политическая сознательность в те годы была очень низкой, «культурную революцию» я поддерживал, но, увидев ту ужасную критику своей работы, почувствовал себя так, будто объелся мух. Накатила тошнота. Я недоумевал, почему весна, прекрасное время года, вдруг стало олицетворять капитализм? Однако «преступность» моего эссе заключалась не только в этом. Я упоминал в нем утренние занятия студентов, а «герои культурной революции» назвали это «главенством интеллектуального компонента» и посчитали, что «профессиональная деятельность принимает командование», то есть углядели в моих словах «голый ревизионизм». Этого я совершенно не мог понять. Университет для того и необходим, чтобы люди учились, занимались исследованиями, так почему же поощрение обучения вдруг стало ревизионизмом?

Я стоял перед этим висящим на доске исписанным страшными словами листком бумаги, ничего не мог понять и поэтому невольно издал возглас: «Гм!» Этот короткий возглас, занявший долю секунды, не скрылся от пристального внимания «молодых революционеров». Они сделали это «гм!» поводом для дальнейших критических замечаний в мой адрес, а когда я сам высказался против печально известного «первого марксистско-ленинистского дацзыбао», мои «преступления» стали еще более многочисленными. Меня критиковали сотни раз, обвиняли в неисчислимых злодеяниях, навесили все ярлыки, какие только