Эмерджентность: Связанная жизнь муравьев, мозга, городов и компьютерных программ - Стивен Джонсон

полностью интерактивным продуктом, основанным на исходной программе искусственной жизни: алгоритмы мутации и скрещивания были интегрированы в игровой мир, который в противном случае можно было бы принять за гибрид Myth и Quake. Сюжет был стандартным для видеоигр: Землю захватил инопланетный паразит, угрожающий уничтожить весь мир; в качестве последней надежды человечество отправляет отряды бесстрашных «геноохотников» для спасения планеты. Игроки управляют командами геноохотников, глядя на мир глазами одного из них и одновременно отдавая приказы остальным. Сами являясь продуктом биоинженерии, геноохотники способны анализировать ДНК любого убитого ими существа и встраивать полезные цепочки в собственный генетический код. Поглотив достаточное количество ДНК, вы можете зайти на экран мутаций и поколдовать над своим генотипом: добавить новые гены, изменить уже имеющиеся и тем самым расширить навыки своего персонажа. Это как если бы вы внезапно научились программировать на C++, только ради этого вам пришлось бы съесть парня из службы техподдержки.

Именно эта жажда ДНК позволяет алгоритмам искусственной жизни органично вписаться в игровой процесс. «По мере продвижения по игре новые гены собираются и добавляются в доступный генофонд, — объяснил мне в переписке по электронной почте ведущий программист Рик Хейвуд. — Когда игрок хочет изменить одно из своих созданий, он переходит на экран мутаций. На основе текущего набора ДНК можно создать два новых поколения, объединив ДНК существующего геноохотника с ДНК из собранного генофонда и добавив незначительные случайные мутации. Новые наборы ДНК используются для изменения кожи, выращивания различных отростков по всему телу и развития новых способностей — например, умения изрыгать пламя или бегать быстрее».

Рекламные материалы Evolva поднимают много шума вокруг этой неограниченности возможностей. На экране мутаций можно сгенерировать около 14 миллиардов уникальных персонажей, а это значит, что если только Computer Artworks не заключит лицензионное соглашение с другими галактиками, игроки, прошедшие несколько уровней, будут управлять генетически неповторимыми геноохотниками. В большинстве своем эти мутации приводят к относительно поверхностным внешним изменениям — это больше похоже на новую покраску кузова, нежели на капитальный ремонт двигателя. Более сложные изменения в поведении геноохотников — изрыгание огня, стрельба лазером, прыжки на длинные дистанции и прочее — по большей части представляют собой отдельные навыки, запрограммированные непосредственно командой CA. Вы не увидите, как геноохотники спонтанно учатся играть на виолончели или пользоваться сонаром. Тела ваших геноохотников в итоге могут стать совершенно непохожими на то, какими они были вначале, но эти тела не позволят своим носителям овладеть принципиально новыми навыками.

Подобные ограничения, вполне возможно, делают игру только более увлекательной. Для шестнадцатилетнего игрока в Quake, который просто пытается перебить как можно больше паразитов на пути к следующему уровню, внезапное обучение чтению по Брайлю станет лишь досадной помехой. Каждый, кто хоть раз играл в сюжетный квест вроде Myst, знает: нет ничего более изнурительного, чем провести пару часов в бесплодных попытках разгадать головоломку, для решения которой у вас просто еще нет необходимых инструментов, потому что вы не наткнулись на них во время исследования игрового пространства. Представьте, насколько обиднее зайти в тупик из-за того, что у вас еще не отросли жабры или вы не развили навык взлома замков. В абсолютно открытой системе — где инструменты могут эволюционировать, а могут и нет, в зависимости от причуд естественного отбора, — подобное раздражение быстро свело бы на нет весь восторг от самостоятельного «выращивания» персонажей. И потому Хейвуд со своей командой разместили ДНК, отвечающую за сложные навыки, поблизости от головоломок или препятствий, требующих этих самых навыков. «Например, если нам нужно быть уверенными, что к определенному моменту игры у игрока появится способность изрыгать пламя, — объясняет он, — мы преграждаем путь легковоспламеняющимися растениями, а рядом размещаем существ, умеющих дышать огнем».

В конце концов выясняется, что «слепой часовщик» мутационного движка Evolva не так уж и слеп. Решение Хейвуда, возможно, и было самым разумным тактическим ходом в интересах геймеров, но стоит заметить, что оно в корне противоречит принципам дарвинизма. Вы мало того что играете в Бога, целенаправленно выбирая одни признаки в ущерб другим, так еще и ДНК для этих признаков заботливо подброшена прямо к соответствующим препятствиям. Это похоже на какую-то странную пародию на эволюцию по Ламарку: шея жирафа удлиняется с каждым поколением, но лишь потому, что гены длинной шеи по чистой случайности вырастают прямо под банановыми деревьями. Пространство возможностей, открываемое неограниченным дарвиновским движком, оказалось попросту слишком огромным для жестких рамок игровых правил. Игра, в которой может произойти все что угодно, по определению не является игрой.

*   *   *

Можно ли примирить непредсказуемый творческий потенциал эмерджентности с линейным, направляемым развитием игры? Думаю, ответ будет однозначно утвердительным, хотя для этого и потребуется метод проб и ошибок. Один из путей — сосредоточиться на традиционных эмерджентных системах, таких как стаи и скопления, и в меньшей степени полагаться на безграничные горизонты естественного отбора. Evolva на самом деле служит прекрасным примером достоинств такого подхода. За кулисами игрового процесса каждое существо в мире Evolva наделено сенсорным восприятием и эмоциональными состояниями: страхом, болью, агрессией и так далее. Существа также обладают памятью, которая связывает эти эмоции с другими персонажами, местами или действиями, и они способны делиться этими ассоциациями со своими собратьями. По мере того как сеть ассоциаций усложняется и разветвляется, могут развиваться новые паттерны коллективного поведения, воссоздавая реалистичное многообразие возможных взаимодействий между обитателями этого мира.

«Допустим, вы сталкиваетесь с одиночным существом, — объясняет Хейвуд. — При первой встрече оно может испытывать сильную агрессию и броситься в атаку на вашу команду. Однако у вас численное преимущество, и вы начинаете причинять ему сильную боль. В конце концов страх берет верх над остальными эмоциями, и существо пускается наутек. Оно забегает за угол и натыкается на большую группу сородичей. Оно общается с другими существами, сообщая им, где в последний раз видело вас. В окружении сородичей страх существа утихает, и вся группа устремляется в новую атаку на игрока». Групповое поведение может развиваться непредсказуемым образом под влиянием внешних событий и эмоционального состояния каждого существа, даже если виртуальная ДНК этих существ остается неизменной. В этой картине есть что-то странно обнадеживающее, особенно для тех, кто считает, что социальные паттерны влияют на наше поведение столь же легко, как и гены. Хейвуду пришлось ограничить движок искусственной жизни, потому что сила естественного отбора слишком непредсказуема для подчиненной жестким правилам вселенной видеоигры. Но создание эмерджентной системы для симуляции коллективного поведения персонажей на самом деле улучшило игровой процесс, сделав его более живым и в то