Эмерджентность: Связанная жизнь муравьев, мозга, городов и компьютерных программ - Стивен Джонсон

Воспринимать то, чем занимается Уилл Райт, как рассказывание историй — значит упускать суть; это не отдает должного ни новизне самой формы, ни ее собственному, особому очарованию. Однако борьба за контроль, лежащая в основе любого произведения на базе эмерджентного ПО — особенно того, что призвано нас развлекать, — идет параллельно столкновению между повторением и вымыслом в искусстве рассказчика. Хороший рассказ удивляет нас, но не слишком сильно. Игра вроде The Sims дает своим экранным созданиям некоторую автономию, но тоже в меру. Эмерджентные системы — это не истории, и во многих отношениях они живут по совершенно иным правилам, как для создателя, так и для потребителя. (Начнем с того, что эмерджентные системы делают это различие куда более размытым.) Но искусство рассказчика может быть весьма показательным в этом контексте, ведь мы уже принимаем как данность, что сочинение историй и есть искусство, и располагаем зрелым понятийным аппаратом для описания талантов его мастеров. Мы только сейчас начинаем вырабатывать аналогичный язык для описания искусства эмерджентности. Но вот с чего можно начать: великие дизайнеры вроде Райта, Резника или Циммермана — это художники контроля. Они тонко чувствуют золотую середину между свободой воли и домом престарелых, ту едва заметную грань между избытком порядка и его нехваткой. Они тонко чувствуют эти грани.

Скриншот из SimCity 3000 (любезно предоставлен Maxis).

Можно ли смоделировать селекционную систему? Ответ необходимо разделить на две части. Если я возьму конкретное животное, являющееся результатом эволюционного отбора и отбора в процессе развития, так что мне уже известны его структура и принципы, управляющие процессами отбора, я смогу смоделировать структуру этого животного на компьютере. Но система, подвергающаяся отбору, состоит из двух частей: животного или органа и окружающей среды или мира. События внешнего мира не несут в себе никаких инструкций. Никакие инструкции от событий внешнего мира не поступают в систему, в которой происходит отбор. Более того, события, происходящие в окружающей среде или в мире, непредсказуемы. Как же тогда смоделировать события и их влияние на отбор? Один из способов заключается в следующем:

1. Смоделировать орган или животное, как описано выше, предусмотрев, что эта селекционная система содержит генератор разнообразия — мутации, изменения в нейронных связях или синаптические изменения, которые непредсказуемы.

2. Независимо смоделировать мир или окружающую среду, подчиненные известным физическим принципам, но допускающие возникновение непредсказуемых событий.

3. Позволить смоделированному органу или животному взаимодействовать со смоделированным или реальным миром без предварительной передачи информации, чтобы мог произойти отбор.

4. Посмотреть, что произойдет.

— ДЖЕРАЛЬД ЭДЕЛЬМАН

6.

Чтецы мыслей.

О чем вы думаете прямо сейчас? Поскольку мои слова передаются вам по одностороннему каналу печатной страницы, мне трудно ответить на этот вопрос. Но если бы я излагал этот довод, сидя напротив вас за столом, у меня уже был бы ответ или, по крайней мере, обоснованная догадка — даже если бы вы все время молчали. Ваша мимика, движения глаз, язык тела — все это посылало бы непрерывный поток информации о вашем внутреннем состоянии — сигналы, которые я интуитивно улавливал бы и истолковывал. Я бы видел, как опускаются ваши веки во время слишком замысловатых рассуждений, замечал бы смешок в ответ на мою попытку пошутить, фиксировал бы то, как вы выпрямляетесь в кресле, когда мои слова привлекают ваше внимание. Я так же не мог бы запретить своему разуму делать эти выводы, как и вы не могли бы помешать своему разуму воспринимать мою устную речь как язык. (Предполагая, конечно, что вы говорите по-английски.) Мы оба вовлечены в коммуникативный танец необычайной глубины — и все же, как ни поразительно, мы практически не осознаем этот процесс.

Люди — прирожденные чтецы мыслей. Наша способность воображать ментальные состояния других людей стоит в одном ряду с даром речи и противопоставленным большим пальцем. Это дается нам настолько естественно и повлекло за собой столько сопутствующих следствий, что нам трудно вообще воспринимать это как особый навык. И тем не менее большинству животных не хватает умения читать мысли, которым обладает четырехлетний ребенок. Мы приходим в этот мир с генетической предрасположенностью к выстраиванию «теорий чужого разума» и умением корректировать эти теории на лету в ответ на различные формы социальной обратной связи.

В середине восьмидесятых британские психологи Саймон Барон-Коэн, Алан Лесли и Ута Фрит провели знаковый эксперимент по проверке навыков чтения мыслей у маленьких детей. Они спрятали карандаши в коробку из-под Smarties, популярных британских конфет. Они попросили группу четырехлетних детей открыть коробку и сделать неприятное открытие — обнаружить внутри карандаши. Затем исследователи закрыли коробку и пригласили в комнату взрослого. После этого детей спросили, что, по мнению взрослого, находится внутри коробки Smarties — заметьте, не то, что он там обнаружит, а то, что он ожидал там обнаружить. Все без исключения четырехлетние дети дали правильный ответ: ничего не подозревающий взрослый ожидает найти конфеты Smarties, а не карандаши. Дети смогли отделить свои собственные знания о содержимом коробки от знаний другого человека. Они уловили разницу между внешним миром, каким они его воспринимали, и миром, каким его воспринимают другие. Затем психологи провели тот же эксперимент с трехлетними детьми, и получили прямо противоположный результат. Дети неизменно предполагали, что взрослый будет ожидать увидеть в коробке карандаши, а не конфеты. У них еще не развилась способность строить модели психического состояния других людей — они были заперты в своего рода младенческом всеведении, когда кажется, будто твои знания разделяет весь остальной мир. Идея о двух радикально отличающихся ментальных состояниях, каждое из которых содержит свою информацию о мире, превосходила возможности разума трехлетнего ребенка, но давалась сама собой четырехлетним.

Наши ближайшие эволюционные сородичи, шимпанзе, разделяют нашу способность к чтению мыслей. Голландский приматолог Франс де Вааль рассказывает историю о расчетливой сексуальной интриге в своем увлекательном, написанном словно роман исследовании «Политика у шимпанзе». Молодой низкоранговый самец (которого, весьма подходяще, зовут Дэнди) решает приударить за одной из самок в группе. Будучи шимпанзе, он выбирает обычный для шимпанзе способ выражения сексуального влечения — сесть, раздвинув ноги, в поле зрения своего объекта вожделения и продемонстрировать свою эрекцию. (Попробуйте такой подход в человеческом обществе, и всё наверняка закончится