Эмерджентность: Связанная жизнь муравьев, мозга, городов и компьютерных программ - Стивен Джонсон

воспринимать мир и при этом никак не осознавать себя, кажется логически невозможным. Кажется, будто наше собственное «я» через какое-то время закричало бы нам: «Эй, посмотри на меня! Забудь про эти конфеты — я тут вообще-то думаю! Обрати на меня внимание!» Но без признания существования чужих мыслей, с которыми можно сопоставить собственные, наше собственное ментальное состояние даже не воспринималось бы как нечто, о чем стоит задуматься. Вполне возможно, что самосознание открывается нам лишь потому, что мы от природы склонны проецировать себя в чужие разумы. Но в разуме, неспособном представить содержание чужого ума, отсутствие этой саморефлексии прошло бы незамеченным. Это все равно что вырасти на планете без спутников и скучать по луне.

У каждого из нас есть область сетчатки, где зрительный нерв соединяет зрительную кору с задней частью сетчатки. В этой зоне нет ни палочек, ни колбочек, поэтому соответствующая область нашего зрительного поля неспособна регистрировать свет. Хотя это слепое пятно имеет удивительно большой диаметр (около шести градусов в поперечнике), его влияние минимально благодаря нашему стереоскопическому зрению: слепые пятна в каждом глазу не перекрывают друг друга, и поэтому информация от одного глаза восполняет недостаток информации в другом. Но вы можете обнаружить существование слепого пятна, если закроете один глаз и сфокусируете другой на конкретном слове в этом предложении. Поместите указательный палец над этим словом, а затем медленно ведите пальцем вправо, удерживая взгляд на слове. Через несколько дюймов вы заметите, что кончик вашего пальца исчезает из виду. Это жутковатое ощущение, но еще более жутко то, что ваше зрительное поле подвергается этому странному исчезновению всякий раз, когда вы закрываете один глаз. И все же вы совершенно не замечаете этого отсутствия: нет никакого ощущения потери информации, нет ни темного пятна, ни размытости. Вам приходится проделывать замысловатый трюк с пальцем, чтобы заметить, что чего-то не хватает. Нас должно поражать не отсутствие зрительной информации, а то, с каким трудом мы это отсутствие замечаем.

Слепое пятно не бросается нам в глаза, потому что мозг не ожидает информации из этой зоны, и нет никакого другого сигнала, который пытался бы заполнить для нас пустоту или хотя бы указать на то, что пустота вообще существует. Как описывает это философ Дэниел Деннет, в зрительной коре нет центров, «ответственных за получение отчетов из этой области, поэтому, когда отчеты не поступают, жаловаться некому. Отсутствие информации — это не то же самое, что информация об отсутствии». Мы слепы к собственной слепоте.

Возможно, то же самое происходит и с теорией чужого разума. Без осознания чужих ментальных состояний, напоминающего нам о наших собственных ограничениях, мы вполне могли бы воспринимать мир, но не осознавать собственную ментальную жизнь. Отсутствие самосознания не бросалось бы нам в глаза по той же причине, по которой слепое пятно остается невидимым: нет механизма обратной связи, который забил бы тревогу из-за того, что чего-то не хватает. Только когда мы начинаем размышлять о ментальной жизни других, мы обнаруживаем, что и у нас самих есть ментальная жизнь.

Если самосознание — это побочный продукт нашего умения читать мысли, то что же вообще заставило нас создавать эти теории чужого разума? Ответ на этот вопрос найти проще. В споре о влиянии природы и воспитания впереди может быть еще немало стычек, но к настоящему моменту лишь самый зашоренный антиэссенциалист станет спорить с утверждением, что мы по своей природе существа социальные. Подавляющее большинство человеческих популяций по всему миру — как современных, так и «примитивных» — живут большими общинами и образуют сложные социальные системы. Среди человекообразных обезьян мы в этом отношении представляем собой аномалию: только шимпанзе разделяют нашу навязчивую потребность в совместном общении представителей обоих полов. (Орангутаны ведут в основном одиночный образ жизни, гиббоны живут изолированными парами, гориллы кочуют гаремами, где доминирует один самец.) Эта социальная сложность требует колоссальных умственных способностей: вместо того чтобы перехитрить одного хищника или заботиться об одном младенце, люди мысленно отслеживают поведение десятков соплеменников, меняя собственное поведение на основе этой информации. Некоторые эволюционные психологи полагают, что колоссальное увеличение размера мозга в период между Homo habilis и Homo sapiens (масса мозга утроилась за 2 миллиона лет, разделяющих эти два вида) было по крайней мере частично спровоцировано гонкой вооружений между экстравертами эпохи плейстоцена. Если успешная передача своих генов следующему поколению зависела от тонкого социального интеллекта, конкурировавшего с интеллектом других членов группы за репродуктивные привилегии, то нетрудно представить себе, как естественный отбор создал «макиавеллиевский» набор ментальных инструментов за удивительно короткий период.

Групповой фактор может даже объяснить взрывной рост самого размера черепа: социальная сложность — это задача, которая хорошо масштабируется. Создайте модуль, способный анализировать разум одного человека, и все, что вам останется сделать, — это бросить на решение задачи больше ресурсов, чтобы с помощью тех же инструментов анализировать уже дюжину умов. Мозгу не нужно было изобретать новые сложные алгоритмы после того, как он научился читать мысли одного человека, — ему требовалось лишь выделить больше вычислительной мощности. Эта мощность пришла в виде массы мозга: больше нейронов для моделирования поведения других мозгов, которые сами, по той же причине, содержали больше нейронов. Это классический пример положительной обратной связи, только, согласно последним антропологическим исследованиям, она, похоже, уперлась в потолок в 150 человек. Мы обладаем врожденным даром выстраивать теории о чужом разуме — до тех пор, пока этих разумов не становится слишком много.

Возможно, если бы эволюция человека продолжалась еще миллион лет или около того, мы бы все мысленно моделировали поведение целых городов. Но по какой-то причине мы остановились ровно на 150, и на этой отметке оставались — до тех пор, пока новые технологии городской жизни не вытолкнули наши сообщества за пределы этого магического числа. Эти непомерно разросшиеся сообщества возникли слишком быстро, чтобы наш разум успел адаптироваться к ним с помощью инструментов естественного отбора, и потому мы нашли другое решение — созданное самим сообществом, а не его генами. Мы начали создавать районы, группы внутри групп. Когда сообщества, в которых мы жили, вышли за рамки человеческого понимания, мы начали надстраивать новые этажи.

*   *   *

Зеркальные нейроны и «чтение мыслей» могут невероятно много рассказать нам о наших способностях и ограничениях как биологического вида, и нет никаких сомнений, что мы еще долгие годы будем распутывать загадки «теории чужого разума». Каким бы ни оказался лежащий в основе механизм, способность к «чтению мыслей» — и ее близкое родство с самосознанием — явно представляет собой эмерджентное свойство