Камера №14. Автобиография и воспоминания, записанные высшим руководителем Ирана аятоллой Хаменеи - Али Хосейни Хаменеи

Я проснулся и вспомнил сон, и сказал моему товарищу: «Скончался либо Алам аль-Хода, либо аятолла Милани».

В тот же день меня вызвали на допрос. Вместо обычного кабинета отвели в другую комнату, где начальник следствия Каве ждал меня. Он провёл допрос, и из числа проблем, затронутых им, была такая.

– Вы наверняка знаете, – сказал он, – что скончался господин Милани?

– А откуда же я мог это узнать?

– Вот так: он скончался.

Дело происходило в начале 1354 года (1975).

Теперь – сон моего товарища. Вначале я должен сказать, что он был из числа последних моих сокамерников в этой тюрьме и был из духовных лиц, в странной двойственности симпатизировавших режиму, который тем не менее бросил его в эту камеру. Возможно, его подселили ко мне, чтобы выведать сведения – так или иначе, я обрел свободу, а он остался за решеткой. И вот его сон, который я изложу тем языком, каким он мне его рассказал. Он сказал:

«Я видел во сне, как мы с тобой в городе Рей подошли к святилищу Абд ал-Азима Хасани. Ты вдруг остановился перед высоким минаретом и сказал: "Я хочу подняться туда, наверх". Я ответил: "Это невозможно". Ты уже отрывался от земли, возносясь к вершине минарета. Вот ты достиг вершины, сверху крикнул мне: "Видишь, я могу это сделать!" Я был в полном недоумении, смотрел на тебя снизу вверх в растерянности. И вдруг ты взмыл в небо, помахал мне рукой, будто прощаясь, и поднялся к небесам!»

Выслушав рассказ о его сне, я сказал: «Это знак мученичества!»

Конечно, случилось иначе, то есть смысл сна был – моё освобождение. Не прошло и нескольких дней, как меня выпустили из тюрьмы.

Тебе быть Юсуфом!

К вопросу о вещих снах, неплохо будет сказать, что в памяти моей остались сны поистине удивительные, и один из них я ниже приведу; если не ошибаюсь, он относится к 1346-му или 1347 г. (1967–1968).

В то время политическая обстановка в Мешхеде до крайности обострилась и ухудшилась, исламские активисты переживали такие тяготы и беды, что в деле остались считаные мои товарищи – все остальные предпочли покинуть поле боя.

В такой ситуации мне приснилось, что умер его светлость имам Хомейни и его тело лежит на полу в одном из домов Мешхеда, неподалёку от дома моего отца. На церемонию похорон собралось множество людей, и я среди них. Мучительная боль сжимает сердце, и я весь охвачен горем и тоской. Мы вынесли гроб с телом из этого дома, подняли его на плечи. И провожающие в последний путь – многочисленные – двинулись следом за телом; среди них много улемов, и я тоже шёл вместе с ними. Как это принято, тело двигалось впереди нас, а провожающие – большинство из них богословы – шли следом. Я шёл вместе с ними и рыдал громким голосом, и от острой боли и тоски бил себя рукой по коленям. Сердце моё сжималось от невыносимой боли, особенно когда я заметил, что некоторые из видных религиозных деятелей (их лица до сих пор перед глазами) беспечно смеялись и болтали, не проявляя ни малейшей скорби. А я ничего не могу поделать кроме как терпеть эту мучительную, горестную боль.

Похоронная процессия медленно двигалась к городской окраине. Толпа постепенно редела – большинство поворачивало назад, не выдержав долгого пути. Лишь два-три десятка верных (и я среди них) продолжали идти, неся на плечах драгоценную ношу. Мы взошли на холм. В жизни вершины всегда обманывают: снизу кажутся малыми, а наверху открываются во всей своей величине. Но в этом сне холм оставался таким же, каким виделся издалека, – небольшим, почти крошечным, будто специально созданным для одного-единственного ложа. Именно туда мы и поставили гроб.

Я подошёл к ногам покойного, попрощаться с его светлостью имамом, поглядеть ему в лицо. Я стоял у его ног и глядел на лицо имама, покоящегося в гробу. И вдруг я увидел, что его правая рука с поднятым указательным пальцем медленно пришла в движение. Леденящий трепет пронзил меня. Затем, не открывая глаз, имам начал подниматься, словно пробуждаясь ото сна. Его палец приблизился к моему лбу, едва коснувшись его… Я воспринимал всё происходящее в изумлении и смятении. Потом губы имама раскрылись, и он дважды произнёс: «Тебе быть Юсуфом[83]… Тебе быть Юсуфом!»

Я проснулся, и все детали сна сохранились в моём сознании, и до сих пор они в нём остаются. И я рассказал этот сон очень многим близким и друзьям, в том числе моей матери, которая сразу дала такое толкование:

– Да, ты будешь Юсуфом, в том смысле, что постоянно будешь в тюрьме!

Один из тех, кому я передал этот сон вместе с толкованием моей матери, был шейх Хафизи, с которым я находился в 1349 г. (1970) в одной камере в мешхедской тюрьме. После того как меня избрали на пост Президента Исламской республики, он подошёл ко мне и сказал: «В день президентских выборов я был в Мекке, так как выборы совпали с сезоном хаджа; и, когда я пришёл на избирательный участок в Мекке, я вспомнил ваш сон и толкование вашей матушки и заплакал. Я понял, что к тюрьме всё не сводилось».

Величие ислама

Тюремные коридоры пропитались страхом – телесные пытки, психологический террор, методичное уничтожение человеческого достоинства. Руководство тюрьмы проводило подавление и пытки исламских заключённых с крайней грубостью и безжалостностью. При всём сказанном, я заметил в этой тюрьме одно поразительное явление, которое можно назвать «величием ислама». То есть, несмотря на то что последователи ислама были ослаблены, а их гонители считались всемогущими, в глаза бросалось именно указанное величие.

В последние годы моих арестов наши беды и муки достигли пика, так что никто и не думал о возможности возвращения ислама на общественную сцену. Мы проявляли упорство, зачитывая вслух радостные вести из Корана; во время намазов многократно повторяли суру «Изобилие» и внушали самим себе, что упомянутый в ней райский источник Коусар поможет в конце концов установить исламское правление. Но все материальные расчёты говорили о невозможности возвращения ислама.

В разгар этих тюремных боёв однажды меня вызвали в допросный кабинет. Однако отвели не в обычный кабинет допросов, а в другую комнату. Вошёл Каве – начальник следственного отдела (после революции сбежавший за границу).