Камера №14. Автобиография и воспоминания, записанные высшим руководителем Ирана аятоллой Хаменеи - Али Хосейни Хаменеи

Удивительно улыбаясь, он начал расспрашивать о моём самочувствии с непривычной мягкостью. Я удивился: этот человек меня лично избивал, и вдруг такая доброта и сочувствие! Он заговорил о том, насколько просто моё обвинение и насколько понятно моё дело. В это время в кабинет вошёл Мошири – следователь, который и вёл моё дело, – подошёл и рядом со мной и с Каве сел за столом. Каве был моложе его, однако возглавлял группу следователей, в том числе был и начальником Мошири. Каве продолжал свою речь и, указав на Мошири, заметил: «Он может тебе помочь».

Становилось очевидным – Каве этим спектаклем пытался возвестить мне скорое освобождение, одновременно смывая с рук следы своих преступлений. Всю грязь он старательно перекладывал на этого мелкого чиновника, будто тот был единственным виновником моих страданий.

Но Мошири не растерялся. С едва уловимой усмешкой, исполненной тонкой иронии, он парировал:

– Да, мы молим Всевышнего о благоприятном исходе вашего дела. Однако, – его взгляд скользнул в сторону Каве, – решение всецело зависит от нашего руководителя. Пусть он и моложе меня годами, но будущее его – лучезарно!

Я осознал – меня готовятся выпустить. Но зачем этот фарс? Для чего эта словесная дуэль на моих глазах? Почему каждый из них так отчаянно пытается обелить себя перед безоружным узником, чью жизнь они могли оборвать одним лишь кивком?

Ещё до них другой следователь, Кучисфахани, неожиданно заговорил со мной о своей набожности:

– С детских лет я не пропускал ни одной проповеди шейха Хосама в Реште, – говорил он, будто это могло как-то оправдать его грязное ремесло.

Но что заставляло этих людей, облечённых абсолютной властью, вдруг надевать маски благочестия? Что заставляло их заискивать перед тем, кого ещё вчера они могли растоптать без последствий?

Ответ крылся в том самом необъяснимом феномене – непреодолимом величии Ислама. Они могли обладать всей полнотой земной власти, но перед истинно верующим человеком неизбежно ощущали себя ничтожными. Мусульманин, даже в кандалах, оставался для них недосягаемо велик – словно гора, перед которой они были лишь жалкими песчинками.

Ты свободен!

Однажды я сидел в камере с двумя сокамерниками. Одного из них – духовное лицо – я уже упоминал; второй был из числа преданных борцов, я о нём тоже говорил, это внук покойного Шахабади.

Тюремщик открыл дверь и, по их правилам, спросил:

– Али кто здесь?

– Али это я.

– Али – фамилия?

– Али Хаменеи.

– Накрой голову и следуй за мной.

Он привёл меня в кабинет Каве. Тот, едва меня увидев, заявил:

– Вы освобождаетесь!

Я очень удивился. И не поверил тому, что услышал из уст главного следователя. Я покинул его кабинет. На этот раз мне разрешили не закрывать голову, и вот я в первый раз видел этот коридор тюрьмы.

Все, кто потом услышал о моём освобождении, испытали сильнейшее удивление, и первый вопрос их был: «Почему вас освободили?» А я быстро давал ответ: «Требуйте своего у тюремного руководства!»

Сначала я зашёл в свою камеру и увидел, что один из двоих сокамерников куда-то исчез, а второй на месте. Он был счастлив, узнав о моём освобождении. Мы с ним попрощались, после чего меня повели на склад имущества, в ту самую комнату, где мы переодевались, попав в тюрьму. Там мне вернули мою одежду. Было предвечернее время, погода тёплая. Моё освобождение пришлось на конец лета, а одежда была зимняя, так как арестовывали меня зимой.

Я надел абу, габу и чалму. Вышел из дверей тюрьмы. Всё вокруг выглядело по-новому. Всё, что я видел, было необычным: люди… возможность идти без надзирателя… Городские огни, которые резали глаза после долгой привычки к темноте.

В тюрьме я постоянно видел во сне сцену моего освобождения; заключённые всегда видят во сне то, чего желает их сердце. Так неужели мне всё это лишь снится?

Я направился в сторону Арсенала (нынешняя площадь имама Хомейни), находящегося недалеко от тюрьмы. У меня с собой была небольшая сумма денег. Я проголодался, купил еды и поел, не думая о том, что подобный мне должен проявлять сдержанность и не есть на улицах и проспектах.

Потом я позвонил по телефону в квартиру доктора Бехешти. Он едва поверил: «Это вы? Вышли на свободу? Каким образом вас освободили?» Затем он объявил: «Я жду вас с нетерпением!»

Я зашёл в дом господина Бехешти. Там был также брат Шафик. Он уже уходил, но, когда я позвонил, остался, чтобы увидеть меня.

Первое, что удивило их в моём лице, была обритость. Я им объяснил: «Сбрили, но вырастет то же, что было раньше!» Там я оставался около часа. Потом, заняв некоторую сумму денег, я отправился в дом моего старшего брата, проживавшего в Тегеране. Оттуда позвонил в Мешхед, затем уехал в Мешхед.

Близкие позже мне рассказали удивительные вещи о своих муках, печали и о потере надежды во время моего заключения. Супруга поведала, как её мама отводила к гробнице имама Резы моего сына Моджтабу – ребёнка, полного непорочности, чистоты, духовного здоровья, любви и приверженности к некоторым религиозным традициям. Возле святилища бабушка сказала ему: «Прибегни к покровительству имама Резы и через него испроси у Всевышнего Бога освобождения твоего отца». Мальчик простодушно обратился к имаму и просил его заступничества. И ещё один вечер был, когда Моджтаба снова пошёл с бабушкой в святилище и там всё повторилось, но на этот раз Моджтаба проявил признаки сильнейшего волнения, плакал и рыдал, и разговаривал с имамом Резой таким голосом, в котором выражались и невозможность дольше терпеть, и всё глубокое горение его раны. Он говорил с имамом так, будто на самом деле стоял перед ним, и рыдал неудержимо, до такой степени, что его бабушка пожалела о своём поступке. И решила больше никогда не просить Моджтабу о таких молитвах. А через два дня в доме зазвонил телефон, и они услышали мой голос, это я звонил им из дома брата в Тегеране и сообщал им о моём освобождении.

Глава четырнадцатая

Наводнение в городе ссыльных

Смерть хадж-аги Мостафы Хомейни

В 1356 г. по иранскому календарю (1977) страну охватил глубокий кризис. Загадочная смерть хадж-аги Мостафы Хомейни – сына Имама – в Наджафе стала искрой, воспламенившей народную скорбь. Траурные собрания по всей стране превращались в массовые акции протеста против режима.

Получив новость о кончине хадж-аги Мостафы, мы в Мешхеде предприняли необходимые действия. Я отправился в отдел телеграмм почты и подал четыре телеграммы: одну от моего имени,